Генрих Хильдебранд распорядился привести пианино в порядок. Ему вдруг стало безразлично, что на эти деньги он четыре месяца мог бы не отказывать себе в пармезане. Вместе с Фритци и Ханнесом он перетащил инструмент к окну столовой. После этого он ещё две недели не мог поднять с пола упавшую шариковую ручку, не испытывая острой боли в пояснице. Отныне он каждый день занимался с юным Ханнесом Прагером, насколько у него хватало терпения, то есть самое большее по два часа, а Ханнес мог бы вечно. Старый Хильдебранд даже освобождал Ханнеса от сбора упавших слив, которые каждый год гнили в траве, привлекая ос. Насколько тугодумным мальчик был во всем остальном, настолько же быстро он освоил пианино. Скоро он мог играть наизусть целые сонаты, которым потихоньку подпевал, и, когда Хильдебранд спрашивал его, как он это всё запоминает, Ханнес смотрел удивлённо и моргал, как будто не понимал вопроса.

Четыре года спустя Ханнес играл так помногу, что кожа на кончиках его пальцев ороговела тонким, но прочным слоем. Пианино стало его убежищем и доверенным другом, и Ханнес понял, что он, сам того не осознавая, давно переводил в музыку людей, чувства и воспоминания, а пианино озвучивало эту музыку. Время от времени он наигрывал что-нибудь из этого, но осторожно, тайком, и вообще-то музыка великих мастеров интересовала его больше, чем своя собственная.

Когда однажды в дверь болотной виллы постучали, Ханнес как раз играл особенно сложный пассаж из Третьего фортепьянного концерта Прокофьева, казавшийся ему чем-то вроде шутки над пианистами или, может, демоническим приступом Прокофьева, и этот пассаж не становился легче оттого, что Ханнес играл его без сопровождения оркестра. Стук в дверь стал громче, потом Ханнес услышал голос.

– Эй, – донеслось снизу сквозь истончившиеся за столетия оконные стекла.

Впервые за годы что-то оказалось ему важнее, чем восемьдесят восемь клавиш дряхлого пианино в столовой болотной виллы.

Ханнес сбежал вниз по шатким ступеням лестницы. Полина стояла перед ним в прихожей, двенадцатилетняя, всё ещё девочка, она внесла в дом такую же певучую энергию, что и раньше, а её чёрных волос на удивление стало ещё больше, и некоторые прядки прилипли к её потному лбу. Она сверкнула на него глазами, а потом засмеялась, прикрывая рот ладонью, чего никогда не делала в детстве.

– Расскажи мне все, что я пропустила, – сказала она и обняла его так крепко, что он отступил на пару шагов назад. Она пахла не так, как раньше, но всё равно как-то так же, и её голос подрос. Сразу всё стало так, будто только вчера они поджаривали маршмеллоу в саду на костре. Полина растрепала ему кудри и вырвала из мыслей.

– Почему ты ни разу не написал? – спросила она.

И жизнь Ханнеса Прагера просто так снова восстановилась. Гюнеш и Полина вернулись. Они на первое время поселились в маленькой квартире у родственников в Лангенхагене. Это возвращение больше походило на бегство, о деталях которого даже Поли могла лишь догадываться и о которых даже Фритци так никогда и не узнала. Ханнесу же было безразлично, почему они вернулись, лишь бы это было окончательно.

Поли в первый же день взяла слишком большой для неё мужской велосипед своего кузена и покатила к Ханнесу, ругаясь на велосипедную раму. Чуть позже в этот день он разглядывал её, когда она сидела на кухне и лопотала хвалебные гимны варенью из слив, намазывая его на хлеб. Он догадывался, что она была гораздо сильнее и опытнее, чем он, но ничто из этого не казалось странным. Они вместе пошли в столовую и сели на ковёр, где медовый свет падал на кожу Полины. Она разглядывала узор и вытканные символы, некоторые из них обводила указательным пальцем и намеревалась завтра же спросить у Хильдебранда, где он раздобыл персидский ковёр такого размера. Полина говорила о городских рыбаках Стамбула, которые вытягивали из пролива Босфор маленьких скумбрий, жарили прямо на берегу, заворачивали в тонкие лепёшки с петрушкой и лимонным соком и продавали. Она рассказывала про базар с его тысячью ароматов, о своей бабушке и о доме в Нишанташи, который теперь арендовала католическая церковь, благодаря чему Гюнеш и её мать наконец смогли позволить себе сносное барахло и мясо с костями. Бабушка выдала Полине, что её отец живёт в Стамбуле, и Поли, одержимая тайной своего появления, пустилась было его искать, но тщетно, потому что до сих пор не знала его имени.

Когда до Гюнеш дошло, что бабушка говорила с Поли об её отце, женщины поссорились, разбили о стену два стеклянных чайных стакана и вазу и разрушили свои отношения. После этого Поли и вернулась на болото.

Ханнес сидел рядом с ней, подобрав под себя ноги, положив на них руки, слушал её голос, и этот голос, казалось, отдавался в его грудной клетке и проникал до кончиков пальцев, где покалывало, когда Поли смеялась.

– Почему ты прикрываешь рот, когда смеёшься? – спросил он и тут же устыдился. Он задал вопрос, даже не додумав его до конца, чего в его жизни, пожалуй, ещё никогда не бывало.

– В школе меня дразнили, что у меня улыбка акулы, – сказала Полина и показала пальцем на десны под верхней губой.

Ханнес помотал головой.

– Идиоты, – сказал он.

– А какие у тебя любимые предметы? – спросила она.

– Музыка.

– Так все говорят.

Ханнес не стал её разочаровывать.

– И родной язык, – сказал он, и это прозвучало как вопрос.

– И что ты читаешь?

– Маминых русских писателей. Иногда.

Это была только часть правды, потому что в основном он читал партитуры, и то лишь те, что Хильдебранд находил на блошином рынке и передавал ему как тайные послания.

– И что тебе в них нравится?

Ханнес задумался.

– Неторопливость, – сказал он, и Поли посмотрела на него искоса, чтобы проверить, не шутит ли он.

– А я в Стамбуле полгода не ходила в школу.

– Почему?

– Не могла.

Он хотел спросить, что это значило, но Полина уже перевела взгляд на поднятую крышку пианино, потом посмотрела на него со страшной догадкой, раскрыла глаза ещё шире и сказала – полувопросительно, полуукоризненно, как будто застукала его за чем-то дурным:

– Ханнес!

Он почти никогда не играл для других. В школе некоторые учителя и одноклассники знали, что он играет на пианино и умеет читать ноты, но никто из них не подозревал о его даре, о музыке у него внутри, он казался слишком диким, чтобы питать к нему особый интерес, и Ханнесу это было только кстати, потому что все они были ему чужие, говорили слишком быстро и слишком много, и он не мог избавиться от чувства, что они все притворяются. После Софи, той беленькой девочки за аквариумом, Ханнес больше ни с кем, кроме Фритци и Генриха, не делился тем, что звучало у него внутри. И теперь ему не терпелось показать Поли, как он играет, не свои собственные мелодии, это было бы слишком, а музыку великих. Он посмотрел в её блестящие глаза, понял, что у него нет выбора, поднялся и сел на вертящийся табурет перед пианино. И Поли, потому что она была Поли, подсела к нему и нажала на несколько клавиш. Он играл для неё Моцарта, чтобы она ещё раз засмеялась, потом сыграл медленную часть из Первого концерта Шопена, чтобы произвести на неё впечатление, разумеется, и он почувствовал, как она обняла его за пояс и прильнула, и подумал: да, она это тоже чувствует.

Гюнеш поцеловала Ханнеса в глаза, когда появилась в вилле, она стала старше, и иногда, когда думала, что никто на неё не смотрит, на её лице появлялась какая-то тень. Однажды ночью Ханнес нечаянно подслушал, как Фритци и Гюнеш говорили о Полине, он уловил слово «психологиня» и название какого-то сложного лекарства.

Когда Генрих Хильдебранд обнял Поли и потом отстранил от себя, чтобы получше разглядеть, он сказал, что мужчины будут по очереди лезть в петлю, если Полина не перестанет так хорошеть год от года. Поли закатила глаза и ущипнула его за бороду.

Полина и Ханнес снова часами слонялись по торфяникам, лежали в траве и потом осматривали друг у друга затылки и подмышки, не набрались ли они клещей. Генрих парализовал клещей каплей граппы, про которую говорил, что от неё слепнешь, чтобы тут же сделать изрядный глоток из бутылки:

– Чтобы поддерживать огонь в голове.

Поли и Ханнес пытались приготовить свои любимые блюда, но они у них либо подгорали, либо оказывались пересоленными. Полина научила его ругаться по-турецки: хиярин оглу (хренов сын), кепек суратли (морда собачья) и езек оглу езек (сын осла). При этом она один раз упала от смеха с шезлонга в библиотеке. Они листали выставочный каталог Берлинского музея Бодэ, в котором были напечатаны картинки анатолийских килимов – ковров ручной работы кочевников, и они просто наэлектризовали Полину. После этого она уже не могла замолчать. А Ханнесу эти ковры были так скучны, что у него слипались глаза, хотя он держался изо всех сил, а Полина толкнула его в бок острым локтем и сказала, что он, чёрт возьми, должен интересоваться этим уже потому, что этим интересуется она, хиярин оглу.

Она говорила такие вещи, о которых Ханнес прежде никогда не думал, они были такие трудные и превосходили всё в его космосе, так что у него в мозгу, казалось, завязались маленькие узелки, и только когда он сосредоточился на окрасе голоса Полины, эти узелки снова распустились. Потому что слушать было лучше всего, Ханнес – мальчик, который обычно почти не говорил, – постоянно у Поли что-нибудь спрашивал, что его более или менее интересовало. Но слушал он в основном ритм её слов.

Старый Хильдебранд снова читал вслух кого-нибудь из русских, а иногда, если вдосталь напробовался граппы, он рассказывал детям истории, которые сам выдумывал, даже когда дети уже больше не были детьми. В этих сказках речь часто шла о приключениях гориллы Джона Дэниела, который был увековечен на фотоснимке класса, что висел на стене в столовой. Маленького гориллу-мальчика, рассказывал Хильдебранд, с оханьем ложась на ковёр рядом с Поли и Ханнесом, воспитывали как человека, а поскольку гориллы очень умные, а Джон Дэниел среди них был особенно выдающимся экземпляром, умел быстро считать и писать и хотя из-за своих голосовых связок не мог принимать участия в уроках, но зато своими чёрными руками, в которых держал мел, мог писать на доске разные умные фразы. Он, дескать, очень любил сидр, это нечто чудесное, но Полина и Ханнес для этого ещё слишком малы, а потом Джон Дэниел влюбился в девочку из параллельного класса, только история не о любви, тем более не для таких мелких озорников, как они. Полина не верила Генриху, потому что он мог приврать и постоянно рассказывал сказки, однако фотография класса Джона Дэниела, кажется, была настоящей и вдохновляла Ханнеса и Полину на долгие ночные разговоры о том, как это могло быть в деревне Улей в Англии.

Полина всегда обращалась со словами лучше Ханнеса, и он был уверен, что она и соображает лучше. Она помогала ему с домашним заданием и объясняла то, чего он не понимал, хотя он её об этом и не просил. Иногда они сидели со взрослыми за ужином, а потом шли в сад, прятались там за большими листьями ревеня, и Ханнес ждал, что она ему объяснит, о чём шла речь за столом. Если бы они знали, какими ценными были те последние дни невинности, они бы не смогли так легко наслаждаться ими. Они жили в каждом вдохе, не пытаясь постичь прошедшее и не заботясь о бесконечности возможностей, которые жизнь держала для них в колчане для стрел.

Однажды Ханнес смотрел из-за листа ревеня на стаю ворон в закатном свете, те сели на берёзу на горке, и, хотя они почти ничего не весили, эти птицы, полое дерево рухнуло под ними, как будто было слеплено из песка, затвердевшего на солнце.

Иногда вечерами, когда Гюнеш надолго у них задерживалась, Полина засыпала на диване в столовой. Ханнес не смел ложиться с ней рядом, как он это делал маленьким мальчиком. Вместо этого он её рассматривал. И иногда Полина разговаривала во сне, только на другом языке, которого Ханнес не понимал. Поли выглядела довольной – спокойной, какой редко бывала бодрствуя, – и Ханнес сидел рядом, чтобы охранять её, хотя и думал, что она в нём нуждается куда меньше, чем он в ней.

Через несколько месяцев после возвращения Полины Ханнес увидел в школе плакат, рекламу концерта, который давал в Рыночной церкви хор девочек Ганновера. Песни Феликса Мендельсона Бартольди и Иоханнеса Брамса, предрождественский концерт. Ханнес спросил Полину, не пойдёт ли она с ним. Она лежала на персидском ковре на животе и делала домашнюю работу, посмотрела на него снизу вверх, сощурилась и спросила:

– Ты что, белены объелся?

Фритци отвезла обоих на джипе, оставила их в Старом городе недалеко от Рыночной церкви и напомнила, чтобы вели себя прилично. При этом на Полину смотрела дольше, чем на своего сына. Ханнес и Полина купили себе по куску пирога, сахарная пудра осыпалась на их зимние куртки, как тонкая пороша. Они прошлись немного по берегу Ляйне, что навело Поли на несколько приключенческих сравнений реки с Босфором. Они заглядывали в витрины – Ханнес надолго замер перед витриной магазина с названием Музыкальный колодец Бемеке, – и оказались в церкви в числе первых зрителей, поскольку Ханнес беспокоился насчёт свободных мест и торопил её. Он не посмел сесть в первом ряду, и они сели в третьем и ждали, когда церковь наполнится пожилыми людьми, принаряженными, в синих пальто и начищенной обуви, благоухающими благородными ароматами. Когда на сцену вышел хор, сотня девочек, румяных от волнения, в чёрных брюках и чёрных блузах, Ханнес узнал среди них Софи, девочку из его класса в начальной школе. Она стала старше, подросла, но держалась так же прямо, и Ханнес невольно подумал о стреле, летящей в небо.

– Кто это? – спросила Полина, проследившая за его взглядом.

– Она училась со мной в начальной школе.

– Ты с ней целовался?

Он отрицательно помотал головой:

– Я ей только пропел её мелодию.

Полина стряхнула сахарную пудру со своего пуховика и стиснула кулаки, зажав большие пальцы, как делают, когда загадывают желание, но он этого не заметил.

– Ты из-за неё сюда рвался?

Ханнес не мог себе представить, чтобы Полина когда-нибудь могла испытывать к нему ревность, иначе, может, сообразил бы что-нибудь сказать, чтобы сдержать Полину, которая смотрела на него горящими глазами. А он просто помотал головой, не отрывая взгляда от блестящего рояля. Руководитель хора вышел на сцену, люди вежливо похлопали, девочки сделали шаг вперёд. Ханнес всегда будет любить эту целебную тишину перед концертом. Всё казалось ещё возможным. Коллективный вдох, потом хор запел, и Ханнес слушал и не знал толком, нравится ему или нет, но был зачарован роялем и с трудом верил, что этот инструмент наполнял музыкой всю церковь. Теперь он понимал, почему его называют крылом. Девочки пели Рождественскую песню Брамса, чисто и красиво. Ханнес заметил, как Полина рядом с ним затихла. Обычно пребывающая в неугомонном движении, болтающая ногами и постоянно что-то говорящая, тут она замерла, закрыв глаза и слушая, и Ханнес был счастлив, потому что музыка до неё дошла и подарила ей что-то такое, чего раньше у неё не было.

После песни Брамса, когда хормейстер с поднятой палочкой стоял перед хором, а все слушатели зачарованно ждали, что девочки запоют следующую песню, Полина открыла глаза и восторженно захлопала в ладоши. Но через три хлопка остановилась, когда никто её не поддержал. Она взглянула на Ханнеса и залилась краской. Такого он за ней не знал и проникся к ней ещё бо́льшим теплом. Ведь она никогда не была на классическом концерте. Ханнес услышал перешёптывания, не различая слов. Полина сползла по скамье вперёд, стараясь скрыться из виду.

В каждой паузе между следующими песнями она задерживала дыхание.

В антракте Ханнес чувствовал на себе взгляды взрослых.

Полина шла рядом с ним молча и быстро, глядя под ноги, к двери, прочь из церкви, к рождественскому рынку, где на холодном декабрьском ветру остановилась перед мигающим вагончиком, в котором продавались глазированные красные яблоки на палочке и пряничные домики.

– Почему ты меня не предупредил? – вырвалось у неё.

Ханнес не знал, что сказать.

– Я больше ни за что туда не вернусь, – сказала она.

– Но ничего такого страшного не случилось же.

– А ты видел, как они на меня таращились? Они же все выглядят не так, как я. Или ты видел там хоть одну девочку с моим цветом волос?

Ханнес осторожно помотал головой, хотя он не присматривался и не обращал на это внимания.

– Давай позвоним твоей матери. Я хочу домой, – сказала она.

– Пожалуйста, идём на второе отделение.

– Забудь об этом. Чушь несусветная.

– Тогда почему же ты хлопала? – спросил он, и его сердце сделало прыжок, потому что он не собирался стыдить её ещё больше, но это была Поли, он не выносил, когда она врала.

– Ты видел старуху рядом со мной, она готова была пристрелить меня, – сказала она и вдруг рассмеялась звонко и была так возбуждена, что забыла прикрыть рот ладонью.

– Давай снова туда вернёмся. После антракта будет Мендельсон. Спорим, тебе понравится.

Она помотала головой.

Ханнес не знал, что на него нашло, но сделал вывод, что эту ситуацию словами не разрешить, и сделал то, что больше подобало бы Полине: он взял её за руку и просто потянул за собой, и хотя она немного дёргалась, но пошла с ним и вскоре уже смеялась и ругалась по-турецки.

Когда они снова сели, большинство зрителей уже заняли свои места. И действительно, никто из них не походил на Поли и все на неё пялились, но это могло быть и из-за её широких джинсов и слишком большого пуховика, капюшон которого она теперь надела на голову как маленький монашек. Ханнес был добродушным мальчиком, который ещё никогда не дрался и который однажды прослушивал запись Макбета Верди на самом тихом уровне, потому что испытывал слишком сильное душевное волнение, но в этот вечер, в этом церковном нефе он чувствовал незнакомую ярость к людям, которые презрительно думали о его лучшей подруге.

Девочки пели мендельсоновское с небес высоких – кантату, которой Ханнес не знал. Он старался не смотреть на Софи, и это ему удавалось – ведь ему приходилось анализировать новые чувства, которые его пронизывали. Его колено соприкасалось с коленом Полины, и он смотрел на её плохонькие джинсы и представлял себе колено под ними и каково было бы очертить эту коленную чашечку пальцем, как это часто делала сама Поли на персидском ковре в вилле, и, может быть, это и был тот самый момент, когда Ханнес впервые перестал быть ребёнком. Рядом с ним была его лучшая подруга, она его всегда защищала и придавала ему чувство, что с ним всё в порядке – с ним, слепым к тому обстоятельству, что половина мира обращается с ним как с умственно неполноценным. Когда мальчишки осенью бросались в него каштанами, целясь в голову, она пошла к ним и сказала что-то такое, Ханнес не знал что, и с тех пор больше никто не смел даже смотреть в его сторону. Она лежала с ним рядом в траве, сколько он себя помнил, и никто не умел рассказывать такие смешные анекдоты. И теперь эти люди смотрели на Полину свысока? Потому что она захлопала в ладоши? Она сидела рядом и нервно постукивала ступней – без всякой связи с тактом кантаты.

Ханнес дождался первой паузы. В церкви было холодно, но он чувствовал себя так, будто сидит на июльском солнце, у него даже пот выступил. Когда хормейстер с поднятой палочкой стоял впереди, а девочки перелистнули ноты перед следующим актом, Ханнес громко захлопал в ладоши. Софи повернула к нему голову, она его сразу узнала и открыла рот, как будто хотела выкрикнуть его имя. Полина схватила его за руку и крепко сжала, чтобы прекратить аплодисменты. Она уставилась на него. Он смотрел на неё, напуганный тем, что сделал, но и гордый этим. Сердце билось у него в горле. Она помотала головой, выпучив глаза. Ханнес заглянул в эти глаза и заметил, что они не чёрные, как он всегда считал, а текучие тёмно-карие, как сироп сахарной свёклы. Люди заёрзали на своих местах, тихо говоря что-то друг другу, до Ханнеса донеслось несколько злых слов, которые он заслужил. Полина сформировала губами «Ты с ума сошёл?» Но в уголках её рта блеснула улыбка, и этого Ханнесу было достаточно.

Она уже до конца концерта не выпускала его руку. Он ощущал липкий сахар, растаявший в его и её поту, и спрашивал себя, не покажется ли ей отталкивающей ороговевшая кожа на кончиках его пальцев.

После концерта по дороге из церкви один мужчина в синем двубортном пиджаке сказал Ханнесу и Поли:

– Будь я вашим отцом, мне было бы стыдно за вас, – и даже Полина в виде исключения не нашла что ответить, а просто ускорила шаг.

У выхода стояла Софи и с ней ещё одна девочка из хора, они объединились для какой-то хорошей цели, про которую потом никто не вспоминал. Когда Ханнес проходил мимо них, его взгляд на мгновение встретился с глазами Софи. То, что он прочитал в её серых глазах, могло быть жалостью.

Позднее в этот вечер – а в Ганновере шли дни адвента, – съев ещё по куску пирога с двойной порцией сахарной пудры и сделав на рождественской площади два круга на аттракционе с названием «Пауэр полип», Ханнес и Полина с лёгким головокружением сели на заднее сиденье джипа Фритци Прагер, пропахшего прелой листвой.

– Ну и? – спросила Фритци.

– Было хорошо, – поспешно ответила Поли.

Ханнес увидел взгляд матери в зеркале заднего вида.

Ханнесу и Поли в этот момент стало стыдно, но не за то, в чём их упрекнул тот двубортный мужчина в церкви. Когда джип ехал в ночи на север в сторону болота, оба были счастливы неведомым прежде образом, от которого трепетало сердце.