В их первую зиму на торфяных болотах Фритци возвращалась ночами с работы на велосипеде. Сын сидел в рюкзаке, завёрнутый в овчинную куртку Хильдебранда, которую она нашла в кладовке виллы. Ветер так жёстко кусал Фритци за лицо, что у неё трескались губы. Генрих Хильдебранд грел себе носки на камине, а мысли отогревал на старой записи симфонии Воскресение Густава Малера, когда Фритци вошла в дом. Он взглянул на её окровавленные губы и сказал, что ей не обязательно тащить в дом всю снежную крупу мира. И что ей не надо вечно вкалывать на Нетто и ехать в буран на велосипеде, иначе её лицо через пару лет превратится в воронку от бомбы, а это никому и ничем не поможет. И слышала ли она когда-нибудь про Нижнесаксонское земельно-болотное ведомство?

Он позаботился о том, чтобы Фритци оформили как его ассистентку, и с этого момента при всяком удобном случае называл её «адъютанткой». Вскоре она уже тряслась на джипе по дорогам торфяников с сыном на пассажирском сиденье, собирала пластиковый мусор и, полная юношеского воодушевления, пилила деревья циркулярной пилой. Диких туристов она не трогала, но советовала им не разбивать палатки под сухими берёзами, а пустые консервные банки, пожалуйста, увозить с собой. Фритци знала от старого Хильдебранда, как опасны бывают мёртвые полые берёзы, потому что иногда падают от малейшего сотрясения. Она знала, что приближается дождь, когда ветер задувает с запада, низко над землёй, закат красный, а птицы прячутся в укрытия. Она умела отличать ужа обыкновенного от веретеницы, знала, что сойки страшно любят жареный арахис и что журавли поют дуэтом, когда предостерегают друг друга от людей. Маленький Ханнес однажды так разволновался от такого дуэта, что сделал свои первые шаги, желая послушать это пение поближе.

У древних греков журавль считался птицей счастья, объяснил Хильдебранд, но сам он считал древних греков кучей глупых сластолюбцев, а журавлей – журавлями.

Фритци и Хильдебранд много молчали и оставляли друг друга со своими мыслями. Потом Хильдебранд стал давать ей свои пожелтевшие от времени русские романы, такие старые, что немецкий язык их перевода был уже устаревшим, и как раз это и нравилось Фритци.

Когда Ханнесу Прагеру исполнилось четыре года, он сидел с закрытыми глазами на стволе рухнувшей берёзы на Биссендорфском торфянике и слушал ветер, который вычёсывал луг от засохшей травы. Это стало его первым воспоминанием.

В некоторые дни Фритци находила Ханнеса неподвижно стоящим среди луж; он прислушивался к чему-то, а когда замечал мать, то поднимал на неё свои большие глаза и смотрел так, будто мир в своём звучании был потрясающим и непостижимым.

У этих троих жителей торфяного болота было мало денег, но были старые русские книги, коллекция пластинок и много дел, у Фритци был её сын, а Хильдебранд ночами тайно работал над новым романом. К серному дыханию болота быстро привыкаешь. Фритци вечерами часто готовила основное блюдо для всех троих – макароны с поджаренной панировкой, грубо нарезанным диким чесноком и осторожно дозированным перцем чили из огорода Генриха, это называлось паста с крошевом. И Фритци говорила, что всякий человек, у кого в мозгу больше трёх клеток, должен рано или поздно уехать в Италию. Так и есть, подтверждал старый Хильдебранд.

Гюнеш и её дочка Полина часто приезжали в виллу на болоте, чему старый Хильдебранд поначалу пытался чинить препятствия, но потом молча смирился, когда Гюнеш при рукопожатии громко стукнула его рукой по кухонному столу, усеянному крошками. При следующем посещении Гюнеш сунула в руки ошарашенному Хильдебранду свою дочь, а сама села в саду на два часа загорать – в нижнем белье, потому что вечером хотела встретиться с новым претендентом на место мужчины мечты. Хильдебранд подозревал, что хитрость с ребёнком ей подсказала Фритци, потому что сама обвела его вокруг пальца точно так же. Маленькая Полина оглядела его своими чёрными, как оливки, глазами, а Хильдебранд толком не знал, что ему делать, и коротко и осторожно подбросил её на несколько сантиметров в воздух, поймал и опустил. Где-то, наверное, видел, как это делают родители со своими детьми, и никогда не понимал, но тут Полина просияла и так воодушевилась, что у старика растопилось его ледниковое сердце. Боязнь уронить девочку прошла, а с ней и многие другие страхи. Хильдебранду вдруг стало безразлично, что Гюнеш им манипулирует. Он вдруг понял, что Полина всегда была ему симпатична; девочку, которая носила в своём имени Достоевского, можно было только любить. Когда Гюнеш вволю назагоралась, Хильдебранд не захотел разлучаться с малышкой и готов был играть с ней весь вечер в «лифт», хотя у него побаливало дряхлое плечо. В следующий визит Гюнеш и Полины Хильдебранд ещё в дверях пробормотал, что может снова присмотреть за малышкой, «если надо». Полина счастливо засмеялась, когда он взял её на руки, а Гюнеш хлопнула старика по плечу так, что тот сотрясся всем телом, и сказала:

– Можешь теперь называть её Поли.

Под неусыпным оком Хильдебранда Поли и Ханнес играли с чучелом куницы, грызли одну и ту же болотную морковку, сидели в саду среди красного перца и острого чили, и Поли уговорила Ханнеса, чтобы они оба его попробовали. Хильдебранд одобрил эту идею. Дети потом в один голос плакали и заедали чили майонезом, чтобы унять боль.

Они так и не перестали спать после обеда, привалившись друг к другу, причём Полина и Ханнес были совсем не похожи, но это никому не мешало – и никого не смущало на этом болоте. Ханнес осторожно вслушивался в мир, словно в тёмной пещере, в которой затаились чудовища. Полина заглядывала за каждую дверь, совала нос в каждую лужу на торфянике, чтобы проверить, что там в ней, ловила каждого жука и большинство из них совала себе в рот. Попадись ей чудовище, она пустилась бы с ним в пляс. Её волосы торчали во все стороны, как языки чёрного пламени. Когда наступили холода, она собирала остатки хлеба в карманы и выкладывала их на кочки, чтобы куликам было что есть, кроме сухой травы и замёрзшего дождя.

Полина любила прятаться от Ханнеса – в бочке, полной дождевой воды, в садовой будке, на грушевом дереве, и Ханнес почти никогда её не находил.

Ханнес был во всём медленнее, чем она, двигался осторожно, он ещё только ползал, когда Полина уже бежала к старому Хильдебранду и начинала говорить первые фразы.

Первым словом Ханнеса Прагера было слово «мама», вторым словом было «Малер». Хильдебранд вытер с патефона пыль и ставил вечером пластинки. Мальчик лежал на ковре, свернувшись калачиком, слушал с закрытыми глазами музыку и двигал туда-сюда каким-нибудь пальцем, становящимся всё длиннее, как будто хотел удержать звуки. Полина лежала рядом, скучала и задавала Хильдебранду один вопрос за другим, они походили на загадки и были такие трудные, что Хильдебранд радовался, какая умница эта чёрноглазая лиса, а в какой-то момент пришёл к убеждению, что она задавала ему вопросы, только чтобы позлить его, и это его ещё больше порадовало. Довольно долгое время Ханнес соглашался вечером засыпать, только если Генрих ставил пластинку Шопена с Первым концертом для фортепиано, пощёлкивающую старинную запись, в исполнении Артура Рубинштейна. Если медленная приглушённая вторая часть заканчивалась раньше, чем закрывались глаза Ханнеса, Хильдебранду приходилось ставить иглу на начало пластинки, бормоча: «Эти проклятые маленькие вшивые мозги сведут меня с ума».

Взгляд Полины был живым и хитрым, а у Ханнеса мечтательным и зачастую таким бесцельным, что Фритци пошла с ним к врачу-окулисту. Ханнесу выписали очки, дешёвую модель с толстыми стёклами, они постоянно сползали ему на кончик носа. У него, как и у Полины, были непослушные волосы, только светлые и кудрявые.

Когда дети садились к кухонному столу, Ханнес часто слушал лишь звучание голосов, сам говорил редко, а когда у него что-то спрашивали, Фритци приходилось повторять для него вопрос. Когда Полине было четыре года, она хотела знать, попадают ли животные после смерти тоже на небо или хищные звери отправляются в ад, а если да, то чем это объяснить.

Они, конечно же, попадают на небо, сказал Хильдебранд, как и всё, что ползает и шевелится, на то оно и небо. А ад пустой, и как раз одиночество превращает его в ад, поучал он с некоторым удовлетворением в голосе, поскольку был уверен, что это усмирит Полину хотя бы до десерта, но она в ответ говорила:

– А почему небо, собственно, голубое?

В иные дни маленький Ханнес Прагер впадал в тревожную готовность, что бы он в этот момент ни делал, и становился на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей в сад. Он стоял на носочках и смотрел вдаль на дорогу, которая исчезала в закатном солнце. Он замирал так на долгие минуты и выдыхал с облегчением, когда, наконец, показывался старый серый «вольво» Гюнеш. Хильдебранд не хотел верить, что Ханнес мог слышать машину за километры, и был уверен, что дети договорились и опять его разыгрывают.

Поли пошла в школу в пять лет. Когда Ханнесу Прагеру было пять, потерпела поражение их попытка записаться в детский сад. Голос воспитательницы был такой сварливый, что Ханнес снова и снова выбегал прочь из помещения.

Хильдебранд втайне был рад, что мальчик ещё какое-то время будет составлять ему компанию. Старый болотник смотрел на учебники Полины, как и в целом на её страсть к учению, неодобрительно нахмурив лоб. Он боялся, что общий школьный канон может сбить ребёнка с пути, столь чудесно неподходящего, и поэтому начал читать обоим детям из старого Достоевского – в качестве поправки к нижнесаксонской начальной школе. Ханнеса смущали многие русские имена, но он слушал ритмический бас Хильдебранда и был им доволен. Полина действительно слушала слова, внимательно и – что было редкостью – тихо. Лишь время от времени она громко смеялась или задавала серьёзные вопросы, если чего-то не понимала.

К Рождеству Хильдебранд читал им «Игрока». Ханнес сидел на ковре и слушал треск камина, снаружи выл ветер, Полина перемалывала коренными зубами твердокаменную звёздочку с корицей, испечённую Фритци. Она любила этот роман, особенно его персонажа бабушку, потому что та постоянно учиняла скандалы. Поли уже много раз спрашивала, почему Достоевский так долго писал такие скучные романы, а «Игрок» такой короткий, на что не знал ответа даже Хильдебранд. Было уже поздно, а он всё читал, старая бабушка как раз хотела заставить рассказчика ещё раз сыграть в рулетку, несмотря на все потери: «Почему же нет? Что ж такое опять? Белены, что ли, вы все объелись?»

– Белены? – спросила Полина, быстро оживившись, и привстала на коленях.

– Это ядовитое растение, – сказал Хильдебранд, – растёт иногда на старой куче позади садового сарая. У неё жёлтые цветы с фиолетовыми прожилками. Но теперь вам пора спать. Или мне читать дальше?

– Почему же нет? Ты, что ли, белены объелся? – спросила Поли и засмеялась.

Это стало любимой фразой Полины. Она произносила её той зимой так часто, что Хильдебранд уже задумался, не прекратить ли эту историю с чтением вслух. Но Полина вскоре стала использовать её, когда просто хотела сказать «да». Через некоторое время даже Ханнес начал понимать, что она имела в виду. Хочешь ещё блинчик? Ты ещё останешься до конца песни? Пойдёшь завтра с нами кататься на коньках? Ответ гласил: «Ты что, белены объелся?» Полина не переставала радоваться этой формулировке. Весной, когда её учительница пожаловалась, что такая фраза не является адекватным ответом на вопрос, не Полина ли дежурная по классу, тем более из уст шестилетки, Полина сказала, что Достоевский считает иначе, и это сбило учительницу с толку настолько, что она даже успокоилась.

Когда летом старый Хильдебранд, Фритци, Гюнеш, Ханнес и Полина красили ставни голубой краской, Фритци нарисовала журавля на садовом сарае, как герб. Хильдебранд сказал, что птица похожа на толстого голубого фазана. Полина нарисовала Ханнесу полоски на лице.

После завершения работы все пятеро ели сырой ревень, неочищенный, макая его в сахарницу с коричневым сахаром, которую Хильдебранд выставил на каменные ступени виллы.

– Послушайте-ка, – сказал Хильдебранд, когда они сидели вплотную друг к другу на крыльце старого заднего входа, на ступенях, нагретых солнцем за день. – Послушайте же.

– А что такое? – спросила Поли.

– Ничего, – сказал Хильдебранд.

Они слушали сверчков и отдалённые крики болотных птиц. Хильдебранд победно посмотрел на Фритци.

– Что такое? – спросила Фритци.

– Всё, – сказал он.

Ханнес переводил взгляд с одного лица на другое и знал, что с ним не случится ничего плохого.

Вечером Гюнеш развела костёр. Дети поджаривали на огне маршмеллоу, пока карамелизированный сахар не начинал лопаться чёрными пузырями. Гюнеш позднее уехала в город одна – примерять новые «комнатные тапки». Поли и Ханнес лежали наверху в старой столовой на восточном ковре. Поли говорила, а Ханнес слушал её голос. У костра молчали Фритци и старый Хильдебранд, смотрели на огонь и думали каждый про себя, что жизнь такая странная путаница со старыми сычами на болоте и молодыми матерями, которые приезжают на велосипеде из Нетто.

Это был последний общий вечер на долгое время. Гюнеш и Полина вскоре после этого улетели в Стамбул, потому что Гюнеш должна была там помогать своей матери.

– Она старая, а я молодая, вот и вся история, – только и сказала Гюнеш.

И хотя Ханнес пытался внимательно вслушиваться, когда Фритци ему объясняла, что Полине придётся на какое-то время уехать, он не понимал, что произошло и как так быстро могло закончиться счастье, ведь никто не сделал ничего дурного. Он лежал один на восточном ковре и ждал. Ему не хватало её звонкого голоса и того, что она всегда знала, что делать. Это немного походило на их игру в прятки, только на сей раз она не выбегала к нему. Дни проходили, было так много чего послушать, и, хотя Ханнес не забывал Полину, вскоре он перестал ждать, только пытался, насколько мог, припомнить её звучание. А когда и оно стёрлось, Ханнес сосредоточился на новых голосах. Он любил голос своего учителя начальных классов, и ему нравилось, что они каждое утро пели в школе. Он был послушным учеником и часто сидел так, будто его всё это не касалось, а некоторые учителя считали его отсталым, поскольку не понимали, что у него внутри происходило нечто куда более увлекательное, чем один плюс три или тряпичные куклы Фара и Фу на уроках чтения.

Принцессу начальной школы звали Софи, она заплетала волосы в светлые косы, сидела на уроках с прямой спиной, а в контейнере для обеда у неё часто лежали аккуратно уложенные сосиски; у неё водились карманные деньги, и иногда она покупала на них энергетические батончики, на переменах стояла во дворе на горке и кидалась обломками этих батончиков в кучки детей. Ханнес любил ясность её голоса на утреннем пении, он напоминал ему о зиме, когда было так холодно, что изо рта шёл пар.

Однажды Ханнес набрался смелости, подошёл к Софи, взял за руку, как это часто делала его мать, повёл её, растерянно топающую, в тихий уголок школьного двора и пропел мелодию, которая отдалённо напоминала ему журавлиную песню, но ещё и цвет свежеокрашенных ставней, а главное – зимние ночи на болоте. Софи смотрела на него, удивлённо слушала, а потом высвободила руку из его ладони и ударила его по лицу.

Ханнес рассказал об этом матери, когда они вечером сидели на шезлонгах в бывшем бальном зале и играли в карты. Фритци выслушала, убрала с его лица локоны так быстро, что он отдёрнул голову, и сказала:

– Спой ей завтра ещё раз.

– Но она меня ударила.

– Потому что испугалась. Спой ей ещё раз. И кстати: мау-мау, – объявила она о своём выигрыше.

Ханнес почувствовал шершавую руку матери у себя на лбу и посмотрел на неё. Он не понял, что она имела в виду, но женщина, которая теперь прочистила ему уголки глаз, а потом заново перетасовала карты, когда-то всё объяснила ему про торфяники, она пела ему песни, всегда выигрывала в «мау-мау» и во всем остальном тоже всегда знала, что делать, когда жизнь перегружала Ханнеса своими обязанностями, правилами и исключениями из правил.

На следующий день после школы он рассказал ей, что снова спел. Фритци не спросила, как на это среагировала девочка, как будто это совершенно не играло роли, хотя Ханнес с удовольствием бы поведал ей, что Софи подошла к нему прежде, чем он сам успел это сделать. Она дала ему полдюжины энергетических батончиков и спросила, не споёт ли он ей ещё раз. Они оба забились в закуток за аквариумом, Ханнес тихонько спел ей на ушко, а потом Софи обняла его – тепло и долго – и сказала, что очень сожалеет о вчерашней оплеухе и пусть он теперь всегда ей поёт. Всего этого Ханнес не рассказал матери. Только то, что спел, и этого было достаточно. Фритци, держа в руке щипцы для спагетти, обошла кухонный стол и поцеловала его в нос.

Ханнес потом ещё не раз пел для Софи, пока она в конце учебного года не сообщила ему за аквариумом, что её скоро переведут в частную католическую школу в Зюдштадте.

Когда Ханнесу Прагеру было восемь с половиной лет, на Биссендорфском торфянике разразилась осенняя гроза. Фритци выехала на джипе, чтобы спасти нескольких отважных туристов-дикарей, Ханнес с ней не поехал, потому что джип сильно трясло и было несподручно писать в нём домашнюю работу по математике, которая и без того была для него трудной. А старый Хильдебранд поддался хорошей идее побегать по болотной траве и дать себя как следует исхлестать грозовому дождю. Ханнесу уже случалось видеть грозы, но эта была самая сильная. Одна из первых молний ударила в ближние электропровода, и в доме стало темно. Оконные ставни стучали на неукротимом ветру, гром гремел так, будто дом разваливался на части. Ханнес укутался в два одеяла и залёг под шезлонг. Снаружи ветер сокрушил мёртвый берёзовый ствол и сперва волочил его по дороге, а потом поднял в воздух и ударил им в закрытую ставню. Ханнес боялся и тревожился за свою мать. Завывание ветра снаружи становилось всё громче, и Ханнес сперва забился в платяной шкаф, но там оказалось ещё страшнее, да к тому же было пыльно, и тогда он поднял крышку пианино, поддев её вблизи педалей каминной кочергой в качестве рычага, и влез в нутро старого инструмента, туда, где раньше находились мехи автоматического устройства игры. Внутри пианино тоже было пыльно и пахло плесенью. Ханнес включил свой карманный фонарик и разглядывал штеги и струны. Он провёл пальцами по струнам и услышал тонкое гудение. За долгие годы моль поела шерстяной фильц, который должен был приглушать струны, и теперь они колебались свободно и пели при малейшем сотрясении. Ханнес тронул одну струну. Он почувствовал инструмент раньше, чем понял его. Про гром небесный он забыл. Он выбрался из корпуса, открыл крышку и нажал на первую клавишу.

Фритци вернулась домой поздно вечером, вымокшая и промёрзшая, после того как вывезла нескольких городских на станцию в Лангенхаген. Войдя в прихожую, она услышала из старой столовой неловкую фортепьянную музыку.

Ханнес заметил мать, но не обратил на неё внимания, когда та возникла в дверях.

Когда чуть позже растрёпанный и мокрый Генрих Хильдебранд поднялся по лестнице и встал рядом с замершей матерью, он задался вопросом, простит ли себе когда-нибудь, что не поднял крышку пианино для мальчика раньше, ведь знал же он, должен был знать.

– Это ты ему показал? – спросила Фритци.

Ханнес Прагер стоял в лунном свете перед инструментом и то и дело привставал на цыпочки, следуя такту, который теперь слышал. Он использовал обе руки, то и дело ошибался, делал паузы, напевал, вслушивался. Он не играл какую-то цельную пьесу, ещё не дошёл до использования нижних голосов, ещё не звучали аккорды, лишь единичные тона, но Хильдебранд тотчас узнал и покачал головой:

– Проклятая Соната в до-диез минор, – сказал он.

– Что? – не поняла Фритци.

– Чёрт бы меня побрал. Пианино совершенно расстроено, но я могу поклясться: этот клоп играет Чайковского.