Гамбург, Эльб-филармония – распродано

Берлин, филармония – распродано

Рейкьявик, концертный зал Харпа – распродано

Лондон, Уигмор-холл – распродано

Париж, филармония де Пари – распродано

Вена, филармония – распродано

Валенсия, Центр искусств королевы Софии – распродано

Венеция, театр Ла Фениче – распродано

Концерты Ханнеса Прагера проходили приблизительно так же, как самый первый в Эльб-филармонии. Люди, которые его слушали, становились счастливыми, но сам он был мыслями где-то далеко.

В отеле, где он ночевал, он поставил на ночной столик фотографию с гориллой Джоном Дэниелом.

Когда он играл, глубокая морщина пролегала у него между бровей, а взгляд Ханнеса скользил по зрительному залу. Он искал Полину. Она не написала ему. Она не давала о себе знать и своей матери Гюнеш.

Оставалось всего два концерта.

Из Венеции Ханнес полетел прямо в Стамбул. Бош приехал из Гамбурга, потому что Ханнес больше не выдерживал в одиночку ждать в комнате отеля, и попросил его об этом. Гюнеш он встретит лишь на другой день после концерта. Он боялся, что она собьёт его с толку так, что он потом будет путать клавиши.

Бош и Ханнес сидели днём после их прибытия в красивом белом отеле с видом на Босфор и смотрели на множество лодок на воде. Тишина между ними стояла такая, что наводила страх на Ханнеса.

– Пойдёшь сегодня вечером на концерт?

Бош отрицательно помотал головой.

– Ну пожалуйста.

– Обойдёшься без меня.

– Что случилось? – спросил Ханнес.

– Ничего, дурья твоя башка. Забудь. Я не хочу испортить тебе вечер. Пойдём-ка лучше посмотрим, где тут можно напасть на блюда с оливковым маслом.

Бош и Ханнес нашли ресторан в зелёном заднем дворе в Нишанташи. Столики стояли среди цветов, пахло тмином, кельнеры смеялись и шутили с гостями. Где-то здесь Поли жила в детстве, думал Ханнес и заглядывал в лицо каждой чёрноволосой женщине. Бош заказал себе мало, дул себе на сладкий чай, оба почти ничего не ели.

Потом они пешком отправились во дворец Илдиз, в котором жил последний султан и который стал теперь музеем. В отдельные вечера дворец служил стамбульским симфоническим музыкантам в качестве концертного зала. Бош и Ханнес молча бродили по коридорам и рассматривали бело-синюю керамику и великолепные залы, одни со своими мыслями. В маленьким парке они сели на скамью и смотрели на старую женщину, которая скармливала зябликам сушёные бублики с кунжутом.

– Как ты думаешь, она придёт? – спросил Ханнес.

Бош повернулся к нему, печально посмотрел на Ханнеса и положил ему ладонь на затылок.

– Конечно же, она придёт, брат.

Они договорились после концерта встретиться в парке на скамье под смоковницей, на которой не было плодов. Ханнес вернулся во дворец один. Он сидел в темноте в своей гримёрке и спрашивал себя, что сказать Полине, если он её однажды увидит. За десять минут до начала концерта Ханнеса вырвало в туалете гримёрки. Он был бледный, как кости, и дрожал, когда вышел на сцену. Зал был потрясающий, увешанный золотом и люстрами. Ханнес нашёл среди зрителей Гюнеш, когда как раз играл Мелодию Фритци, и в нём смешались волнение и потрясение, потому что после стольких лет он смотрел в это лицо, которое, разумеется, походило на лицо её дочери. Он ещё за пару дней предупредил Гюнеш по телефону, что играет эту музыку лишь для того, чтобы найти её дочь, и она, к его удивлению, нашла это не только понятным, но и совершенно логичным. И теперь она сидела перед ним. От радости Ханнес расширил Мелодию Фритци, это было рискованно и наверняка неразумно, но он играл мелодию двух подруг – Фритци и Гюнеш, которые сидели на старых деревянных стульях в саду на торфянике, громко смеялись, советовались насчёт мужчин и присматривали за детьми. Мелодия двух женщин, которые были привязаны друг к другу, как сестры. Никогда больше она так не прозвучит.

Полины среди слушателей не было. Борясь с отчаянием, Ханнес предполагал, что она может находиться на более высоких ярусах, где он мог различить лишь единичные лица. Когда ему аплодировали, он выходил к краю сцены. Он помахал Гюнеш и окинул взглядом ряды, медленно и впервые благодарный за то, что люди ему хлопают. Тем самым они давали ему время поискать в толпе любовь всей своей жизни. Когда Ханнес наконец ушёл со сцены, печаль расползлась внутри него, как чёрные чернила.

Гюнеш ждала его у служебного выхода, и он поневоле улыбнулся. Она нисколько не изменилась, по-прежнему оставалась командиршей своей жизни и не позволила бы ни одному мужчине повелевать ею, диктовать ей, что делать, чего не делать и где его ждать. Она поцеловала его в глаза и лоб, похвалила его и наговорила тысячу слов по-немецки и по-турецки.

– У тебя есть какие-нибудь известия от Поли? – спросил Ханнес.

Она помотала своими чёрными волосами.

Они пошли в парк, там под фиговым деревом ждал Бош. Гюнеш вела Ханнеса за руку, как будто он снова был ребёнком. Он представил их друг другу. Бош и Гюнеш обнялись, как будто давно знали друг друга, и обменялись несколькими фразами по-турецки. Потом они сели, и долго никто не отваживался что-нибудь сказать.

– Это было так хорошо, – начала Гюнеш, и Ханнес услышал, как дрожит её голос. – Это было так хорошо. Как будто ты нарисовал сон, и мы опять были все вместе.

Ханнес лишь кивнул.

– Ты слышал? – спросил Бош.

И Ханнес снова кивнул.

– Может, в этом что-то есть? – спросил Бош, и Ханнес удивился, каким острым был его тон.

– Дело не в этом.

Бош повернулся к нему. Гюнеш смотрела в другую сторону.

– Но из-за этого ты всё-таки не должен презирать всех остальных людей, – сказал Бош.

Ханнес слишком утомился для такого разговора.

– Ты говоришь, что играешь для Поли, но в итоге ты играешь для себя, – сказал Бош.

– Откуда тебе знать, почему я играю? – спросил Ханнес и пожалел, что сказал это слишком резко.

– А Гюнеш недостойна того, чтобы играть для неё. Леония недостойна. Я недостоин.

– Ты просто этого не понимаешь.

– А я думаю, что понимаю это лучше других. Ты набираешь и набираешь.

Они не смотрели друг на друга. Бош достал из кармана мобильник.

– Ты должен перезвонить Генриху. Ещё сегодня. Кажется, что-то важное.

Ханнес взял телефон, но Бош его не отпускал.

– Боюсь, там нехорошие новости, – сказал он.

Ханнес набрал номер Генриха и встал. Генрих ответил сразу, он спросил, как прошёл концерт и про Гюнеш, а потом сказал:

– Они снесут нашу виллу. Какой-то там грибок в камне.

Какой-то оздоровительный отель с наружным бассейном должен был возникнуть рядом с пастбищем альпак. Ханнес попытался утешить Генриха, но утешить было нечем, и он попрощался и дал отбой.

– Они там сносят виллу.

– Наш дом? – спросила Гюнеш.

– Мне кажется, я хочу побыть один, – сказал Ханнес.

Он хотел, чтобы Бош возражал, он хотел с ним помириться, но Бош только поднял ладони к небу и молчал. Ханнес поцеловал Гюнеш в щеку на прощание. Она крепко держала его за руки и долго смотрела ему в глаза, потом достала из сумочки вдвое сложенный листок и протянула его Ханнесу.

– Если ты отыщешь её раньше меня, – сказала Гюнеш. И крепко обняла его.

Ханнес взял такси на Долапдере. Он заранее навёл справки у консьержа отеля, какого квартала в Стамбуле следует избегать. Долапдере – самый худший, там тебе перережут горло. Там живут наркоманы и преступники, которые объявлены в розыск, этот квартал расположен недалеко от площади Таксим и особенно опасен ночью.

В такси Ханнес развернул листок. Там мелким шрифтом было записано мужское имя и адрес в Стамбуле. Ханнес сразу понял, чьё это было имя.

Он вышел из такси и пошёл наугад по узкому переулку. Пахло тёплым мусором, мочой и рыбными отходами. Чего он там хотел? Он уговаривал себя, что будет искать Полину, но он знал, что никогда её не найдёт, даже если обойдёт пешком этот город с двадцатью миллионами жителей. Разве он был тем человеком, который всегда только брал? Позднее Ханнес подумает, что он предположительно искал в грязи Долапдере как раз тот вид зла, который в конечном счёте и нашёл.

Старые камни тротуарных плит жирно блестели. Мелкие магазинчики окаймляли путь, киоски с яркими картинками, со сладостями, с видеотекой. Ханнес купил себе бутылку анисовой водки и углублялся внутрь лабиринта, прихлёбывая на ходу. Никто не обращал на него внимания в его сером худи с капюшоном. Путь на дно был коротким, расстояние между золотым моментом на сцене дворца и одиночеством тёмных переулков, населённых крысами, – маленькое.

Ханнес увидел женщину, которая сидела с младенцем на руках у опрокинутого мусорного бака, из которого она вырыла недоеденный початок кукурузы. Проститутка с пропащими зубами предлагала свои услуги. Он видел пьяных и наркоманов, сидящих на земле, побитых жизнью, как будто они уже сдались, но их пока ещё не забрали, и Ханнес впервые смог понять, что некоторые просто больше не хотели жить.

Начался дождь. Ханнес провёл на ногах половину ночи, пока не заболели ступни и пока он не напился достаточно для того, чтобы сдаться и смириться с тем, что Полину ему уже никогда не увидеть. То и дело с ним заговаривали жители квартала, не заблудился ли он или не хочет ли чего купить, они все были дружелюбны, и Ханнес собирался рассказать об этом консьержу отеля. В блестящем от дождя переулке навстречу Ханнесу шли трое мужчин. Более шумные, чем обычно, они занимали больше пространства, это были англичане, ещё пьянее, чем Ханнес. Они странно выглядели в своих чистых, отглаженных костюмах среди этих столетних камней. Ханнес коротко засмеялся. Он смотрел мимо этих мужчин и шёл дальше, но один из них его толкнул. Ханнес знал, что это было сделано намеренно и что ему следовало бы просто идти дальше, но он повернулся и поднял руки, словно хотел сказать: «Что?».

Драка началась быстро и быстро закончилась, как все драки в правильной жизни. Ханнес не бил в ответ, только прикрывал руками голову, чтобы ему не проломили череп. Через несколько секунд Ханнес лежал на мостовой, в левом ухе у него звенело, во рту был металлический привкус, и он уже думал, что эти люди ушли, как один из них ударил Ханнеса в грудь каблуком своего кожаного ботинка. Два ребра слева над селезёнкой сломались пополам.

Ханнес скорчился. Прикрыв одной рукой голову, другой грудную клетку, подтянув колени к животу. Он лежал там как грудничок. Потерянный в самом тёмном квартале Стамбула. Полина была либо мёртвой, либо не хотела быть найденной. Вилла скоро будет стёрта с лица земли, как всё, что Ханнес любил. Он чувствовал себя таким одиноким, он не знал, как ему быть дальше, и он не знал, для чего. Он лежал под моросящим дождём. Звон у него в ухе был высокий и громкий.

Он рефлекторно зажмурился, когда что-то загородило от него свет уличного фонаря.

– Боже мой, Ханнес, – сказал Бош.

Ханнес оставил глаза закрытыми. Он чувствовал, как Бош гладил его по лицу, как он осторожно ощупывал его грудную клетку и после этого без труда поднял его.

Позднее пекарь бубликов, который замешивал своё утреннее тесто и при этом выглядывал из окна, подумал, что у него галлюцинации. Медведь шёл по переулку Аль-Дамга. Так этот человек потом будет рассказывать, клянясь при этом своей матерью и Аллахом одновременно. Медведь шёл на двух ногах, мимо блестящих вывесок, закусочных и мимо лучшей пекарни бубликов с кунжутом по эту сторону Босфора. На груди медведь нёс парня с грязными кудрями, который, обняв себя руками, горько плакал.