Себастиан Блау с тихой ненавистью наблюдал за обширным пожаром, который разгорелся после Mover plays piano on the street and moved my Hears. Двое других носильщиков показали ему это видео однажды утром, и с тех пор Блау словно одержимый следил, как нарастало число просмотров. Его ненависть подпитывалась из двух источников – стойкого и удушающего разочарования, что Прагер его бросил, но ещё хуже была клокочущая, как лава, и временами взрывная ненависть к себе. Себастиан Блау никогда не смог бы так играть, и у Ханнеса в мизинчике было больше таланта, чем у Блау во всех десяти его белых сосисках. Блау не мог спать, ел слишком много французских булочек, перестал пить, потому что боялся стать неуправляемым, и становился из-за этого раздражённым и подлым. Вторая весна, которая было установилась в отношениях с женой, засохла в этом нездоровом жаре Блау. И потом закончилось даже то единственное, что делало в эти дни жизнь Блау хоть как-то терпимой. Через неделю после того, как Блау посмотрел это видео, он получил имейл от басиста своего маленького джаз-бэнда. Мол, как вам известно, его жена беременна, близнецами, есть трудности, и он пока выходит из группы.

Блау сидел с напряжённым брюшным прессом и желчной ненавистью ко всему миру в своём фирменном кресле, которое теперь казалось ему только смешным, когда в кабинет вошла секретарша. Он только собрался на неё наорать, причина для этого уже почти пришла ему в голову, но она заговорила раньше, чем он успел набрать в лёгкие воздуха. То, что она сказала, поразило его так сильно, что он замер.

– В приёмной стоит съёмочная группа Северогерманского радио и спрашивает вас.

Вскоре после этого – Блау втянул живот и встал у окна – в кабинет вошли трое молодых нервных тележурналистов. Мол, у них задание по поводу Mover plays piano on the street and moved my Hears, они с трудом навели справки в квартале Гриндель и узнали от одного хозяина бара, что разыскиваемый пианист работает в «Транспорте-форте». И не может ли Блау дать им контакт? Не удастся ли организовать эксклюзивное интервью в Эльб-филармонии перед мировой премьерой первого альбома? И как вообще зовут этого вундеркинда?

У Блау всегда было безошибочное чутьё, когда судьба подавала ему пас для верного удара. Тёплая кровь наполнила его тело и оживила, когда он разглядывал посланников Северогерманского радио в их ужасных кроссовках, с тяжёлой камерой и этим смешным длинным микрофоном. Их посещение подкинуло ему мяч для нанесения смэша.

Имя своего молодого питомца он выдать не может, равнодушно ответил он.

Почему он назвал его своим воспитанником, Блау потом не смог бы сказать. В принципе было, разумеется, так: Блау хотя и не сидел рядом с ним за роялем, но всё-таки сопровождал его с юных дней, поддерживал его, верил в него, выслушивал. И если быть честным, именно Блау выслушал его раньше всех других и подбодрил углублять свой талант. Блау часто наигрывал Прагеру кое-какие мелодии, поправлял его, оттачивал с ним композиции, очень пунктуально, дружелюбно, по-отечески, и, ну да, публично он бы этого никогда не сказал, только в качестве вспомогательной информации, но в конечном счёте именно фирма «Транспорте-форте» и Себастиан Блау в качестве ментора только и сделали этого безымянного питомца. Как-то так.

– Вы тоже играете на пианино? – спросила рыжая журналистка Северогерманского радио, которая теперь больше не поглядывала на него недоверчиво, а обаятельно сверкала глазами.

Блау скромно пожал плечами.

– А у вас здесь оно есть? – спросила женщина.

– А что?

– Ну, было бы круто, если бы мы могли для нашей передачи снять за роялем учителя нашего фантома.

– Меня?

– Разумеется, только с вашего согласия.

– Вообще-то нет. Но дайте мне немного подумать.

Он предложил троим посланникам будущего горстку жевательных конфет, оставил их в своём кабинете, а сам заперся в маленьком туалете без окон, чтобы оттуда позвонить своим грузчикам: пусть тот «безендорфер», который они сейчас как раз перевозят, они немедленно доставят в Шпайхерштадт, без лишних слов и свиным галопом.

Половину вечера потом Себастиан Блау играл на чужом «безендорфере», который удалось втащить в его кабинет только после того, как грузчики сняли дверь с петель. Блау играл джаз, это не имело ничего общего с Ханнесом Прагером. Все страдания и несбывшиеся надежды Себастиана Блау излились в этот день в музыке, которая была будто создана для двух этих чувств – страдания и надежды, и можно было всё что угодно говорить о Себастиане Блау, о его лжи, о его характере и его методах, но в этот день, в окружении благоговеющей секретарши, двух сбитых с толку грузчиков и троих журналистов Северогерманского радио, Блау играл концерт своей жизни.

Сюжет прошёл по телевидению в следующем месяце, без четверти одиннадцать часов вечера, он был вдвое длиннее обычных сюжетов, и находчивый редактор обнаружил Себастиана Блау даже в видео Mover plays piano on the street and moved my Hears на заднем плане. На видео это выглядело так, будто какой-то великан держал его за шиворот.

Блау смотрел сюжет дома на диване со своей женой, и в середине передачи она положила голову ему на плечо. Они заснули в обнимку, как два щенка, в полном изнеможении. Когда Себастиан Блау проснулся на следующее утро – когда интернет сослужил свою службу от Эймсбюттеля до венецианских пляжей, – он был знаменит.

Ханнес Прагер ничего про это не знал, потому что в это время был занят едой, сном, критикой Клотильды и мыслями о Полине. Он надеялся, что весь абсурдный переполох будет того стоить. Он надеялся, что она его услышит.

До него дошло только нарастающее безумие вокруг видео, и этого хватило, чтобы Ханнес нервничал. Однако плохо стало лишь тогда, когда Джулия торжественно сообщила ему, что началом его концертного турне послужит выступление в Эльб-филармонии в тот день, когда выйдет альбом Mover. Ханнес множество раз транспортировал туда рояли и прослушал множество генеральных проб больших пианистов своего времени. По мере приближения дня премьеры Ханнес чувствовал себя как дужка старого истлевшего «стейнвея», на котором натяжение струн всё повышалось, не принимая во внимание то, что дужка тоже была всего лишь из дерева и могла сломаться.

Началось с того, что Бош не мог прийти в тот вечер. Он был убеждён, что принесёт концерту несчастье своим присутствием. Он боялся посреди концерта громко вскрикнуть – от нервов или из-за спонтанного приступа. Уж лучше он подождёт Ханнеса у себя в складском помещении.

Ханнес ещё с самого начала отказывался играть во фраке, он явился в Эльб-филармонию одетым как обычно – в джинсах и худи с капюшоном. Потом он сидел один в своей гримёрке. Он спрашивал себя, что делает перед концертом настоящий пианист. Может, он как-то разогревается? Он попытался сделать это, отжимаясь от пола и показался сам себе при этом таким придурком, что снова сел и выключил свет. Минут за сорок пять до концерта открылась дверь, и вошёл Блау. Он и включил свет.

– Прагер! – сказал он.

На Блау был смокинг, явно сшитый по мерке. Он оставил на лице трёхдневную щетину, и даже Ханнесу бросилось в глаза, что Блау похудел. Он был рад видеть Блау и надеялся, что тот больше не сердится на него за увольнение.

– Спасибо, что вы здесь, шеф.

Блау выглядел ошеломлённым.

– Ты ведь знаешь, что творится на улице, – сказал Блау, – вся эта шумиха, что возникла вокруг меня, – дополнил он, а Ханнес не имел об этом никакого представления, но всё равно кивнул. В прежние времена было лучше всего не возражать Блау.

– Ну что, Прагер, у тебя небось мандраж?

Ханнес кивнул.

– Боязнь света рампы! Подгребайте жар внутрь каминчика, не так ли?

– Да, шеф.

– Я хотел тебе кое-что сказать, чего мне никто не сказал, когда надо было, и что тебе, наверное, тоже никто не сказал. В зале сегодня вечером будет две тысячи сто сидячих мест, я это специально посмотрел. И все давно проданы. Я только что был в фойе, люди уже сейчас совершенно свихнулись. И некоторые хотят увидеть твой провал. Не будем притворяться. Они говорят, что ты алчный тип, который просто хотел лишь прославиться. Есть там люди, которые думают, что, если бы у них был такой шанс, как у этого карлика, они бы всем показали, где висит молоток. Ну да. И всегда считается, что надо делать то, в чём себя хорошо чувствуешь. Не рваться напролом. Взять второй разбег, если с первой попытки не получилось.

Он сделал паузу, посмотрел на запечатанные сладости, которые стояли на столе Ханнеса, немного подумал и дважды погладил себя по лысине.

– Всё это глупость, Прагер, поэтому я здесь. Иногда не бывает второго шанса. Если ты сегодня вечером провалишься, то всё. Твой шанс сегодня. Может, завтра у тебя отвалится остаток руки или я не знаю что. Сегодня решается всё. Поэтому не позволяй себе отвлечься, соберись, выйди и подожги этот проклятый рояль. Ты меня понял?

Ханнес кивнул. В упущенных шансах он кое-что понимал.

– Спасибо, шеф.

– Не за что, мой молодой питомец.

Он шагнул к Ханнесу, взял его лицо в свои мягкие ладони, Ханнес уже испугался, что Блау попытается его поцеловать, но тот лишь сказал:

– Всё в порядке. А теперь покажи им всем.

Шеф дважды сглотнул, направил на Ханнеса указательный палец, взял себе баночку с жевательными мишками со стола перед зеркалом и вышел из гримёрки.

На отдалении в тысячу четыреста метров, несколькими этажами выше Роберт В. Мейсен смотрел из окна своего кабинета. Оттуда он уже годы разделял музыкальный мир на добро и зло для важнейшего новостного журнала. Как раз сейчас он готовился к тому, чтобы положить конец феномену Ханса Прагера. Роберт В. Мейсен напишет критическую статью для старого бумажного журнала об этом вечере и по поводу приуроченного к этому событию выпуска пластинки со смешным названием Mover. Это будет разгромная статья, которая наделает много шума.

Притом что Роберту В. Мейсену нравилась музыка Ханнеса Прагера, по крайней мере то, что он слышал, но нравится ему что-то или не нравится, для него как для критика ещё никогда не играло роли. У него было задание написать о Прагере, полученное от его новой начальницы отдела, которая без спросу говорила ему «ты», будучи вдвое моложе него, три месяца тому назад заняла пост, на который рассчитывал Роберт В. Мейсен, а главное – пришла с онлайн-страницы новостного журнала и соответственно, в глазах Мейсена, была недодержанной. Она ворвалась в его кабинет – мол, от видео гамбургского пианиста она якобы едва не расплакалась, а теперь он играет в Эльб-филармонии, разве это не крутой портрет, дорогой Роберт, как раз для твоего опыта и экспертного мнения. Можно будет сразу после концерта разместить материал на странице ночной критики.

Роберт В. Мейсен всю эту слезливость игнорировал и позднее посмотрел видео на мобильнике знакомого кельнера из столовой. Музыка была хорошая. Но Роберт В. Мейсен не писал портреты, он рецензировал музыку, а не людей. Да ещё и ночная критика! Он же ещё не сошёл с ума, и он писал не для «страницы», как эти онлайнеры называют интернет-сайт информационного журнала. Кто-то же должен, в конце концов, держать уровень.

Роберт В. Мейсен прихватил свой блокнот-молескин, надел плащ, позвонил в ворота и попросил вызвать для него машину, он выезжает на вечёрнее задание.

В Эльб-филармонии он отметил своих старых добрых знакомых: Джулию Баттиани, алчная змея выглядела ослепительно, как всегда, у бывшего сенатора по культуре была новая подруга, явился Элтон Джон (а этому-то что здесь надо?), тут был Игорь Левит, которого Роберт В. Мейсен считал задавакой и который, может быть, станет следующим, за кого он возьмётся.

От мужчин пахло кедром их лосьона после бритья, женщины были в шелках, мужчины в костюмах.

Роберт В. Мейсен сел в восьмом ряду рядом с коллегой из конкурирующего органа, она его игнорировала. Когда свет погас, на сцену из люка в полу выехал рояль. Несколько зрителей зааплодировали. Роберт В. Мейсен сделал себе первую пометку в слабом остаточном свете зрительного зала: «Они хлопают даже пустому роялю, это уже говорит о многом». Так он начнёт свой текст. Начать с землетрясения и медленно повышать накал. Потом на сцену вышел этот клоун Ханнес Прагер. Он не поклонился, даже не взглянул в сторону публики, одет был, как будто вышел выпить пива в забегаловку, сел на табурет и начал играть, как будто хотел как можно скорее со всем этим покончить.

После концерта Джулия Баттиани вышла не в фойе, а за сцену и поднялась в тайном лифте на верхний этаж, а потом по пожарной лестнице на крышу. Там она села на выступ и подставила холодному ветру с Эльбы на просушку пропотевший чёрный шёлк своего платья. Лишь через несколько минут она заметила, что на другом конце крыши стоял кто-то ещё и смотрел на город. То был Себастиан Блау. Джулия узнала его по бычьему загривку, она столько раз ссорилась с этим человеком, что запомнила его силуэт. Джулия направилась к нему, ветер гудел на крыше, и Блау заметил её, когда она уже очутилась рядом. Он вздрогнул и испуганно кивнул, и Джулия кивнула в ответ и сделала вид, что не заметила слёзы на лице этого человека.

– Я давно хотела вас спросить, не хотите ли вы как-нибудь зайти ко мне домой на маленький музыкальный вечер. Уже пора бы.

– Я бы с удовольствием, – сказал Блау.

И потом они долго молчали и слушали ветер.

Вскоре после этого Роберт В. Мейсен зашёл в кабинет своей начальницы отдела на девятом этаже новостного журнала и был рад, что она так поздно всё ещё была на работе. Он подошёл к девушке и обнял её.

– Чем я заслужила? Настолько это было хорошо? – спросила она, и Роберт В. Мейсен отметил про себя, как дружелюбна была эта молодая женщина и что она никогда не хотела ему ничего плохого, была хорошей журналисткой и занимала своё место. Роберт Мейсен (букву В он впоследствии станет опускать, маркируя этим начало нового) был уверен: неважно, что он будет в состоянии написать об этом вечере, всё окажется недостойным последнего часа.

– Было хорошо, – тихо и счастливо сказал он и потом спросил: – Не могла бы ты мне показать, как форматировать текст для сайта?

Ханнес Прагер добрался до складского помещения Боша в полночь. Бош сидел снаружи на белом стуле из пластика и ждал его. Он приложил указательный палец к губам, увидев Ханнеса, и кивнул головой на кучу гальки рядом со складом, на нечто, чего Ханнес поначалу не мог разглядеть. Это были сотни маленьких птичек, прыгающих в ночи по старому бетонному крошеву.

– Они наедаются впрок для перелёта на юг, – тихо сказал Бош.

Ханнес сел рядом с ним, и оба разглядывали мелкие, скачущие точки.

– Её не было, – предположил Бош.

Ханнес отрицательно помотал головой.

– А в остальном? Как концерт?

– Боюсь, что меня никто не понял.

– А как реагировали слушатели?

– Хорошо, я думаю.

Ханнес рассказывал тихими словами, как он вцеплялся в свои мелодии, чтобы не убежать прочь. Как он после концерта вышел в фойе, в безумной надежде, что Полина услышала свою мелодию и пришла на концерт. Ханнес давал автографы, пожимал руки, его обнимали незнакомые люди и становились рядом с ним, чтобы сфотографироваться. Одна женщина дала ему номер телефона и свёрнутую записку. Ханнес вышел за дверь, где его ждали ещё больше людей, и искал в толпе чёрноволосую голову Полины. Множество рук, взгляды, близость людей были ему неприятны, но он всё это сносил, потому что думал о Поли. Он и во время концерта обыскивал ряды, не увидит ли её, хотя в темноте это едва ли было возможно.

– Она, наверное, уехала в Стамбул, – сказал Ханнес.

Предпоследний концерт-турне, который ему теперь предстоял, должен был состояться во дворце Илдиз в Стамбуле. Джулия была против, потому что Турция не была важным рынком для неоклассики, но этот концерт был единственным, на котором настоял сам Ханнес.

– Тогда пусть эти маленькие зяблики расскажут ей о тебе, – сказал Бош и встал.

Между Бошем и Ханнесом возникло что-то чужое с тех пор, как «Немецкий граммофон» заключил с Ханнесом договор. Ханнес ещё не понимал почему, но ему сильно не хватало Боша.

Бош расставил свои длинные руки и громко хлопнул в ладоши. Звук эхом отразился от фабричных помещений. Зяблики испуганно вспорхнули и улетели в сторону юга – сложившись сообща в мистический, чужой узор.

На юге, позднее в этот вечер Полина шла вдоль берега своего города. Она думала о своей жизни и о том, что было бы, если бы она действительно пошла на концерт, билет на который она купила уже давно. Билет лежал у неё в кармане и как будто прожигал его.

После крупной ссоры с матерью Полина переехала, хотела оставить всё позади и начать заново, она была так полна сил от одной ярости, но потом провалилась в дыру, из которой всё никак не могла толком выбраться. Два года подряд она не находила в себе сил просто встать с постели. Они ничему не могла радоваться – ни цветку, ни музыке, ни детскому смеху. Только и думала про чёрный пазл своей жизни, в котором не хватало нескольких деталей, одной из которых был Ханнес Прагер. В этот день ей было лучше, она ещё жила, снова, но она знала, что рискует снова провалиться в дыру, если встретит Ханнеса.

Мне нельзя рисковать, думала она. И потом думала о давней музыке, которую она никогда не могла забыть, о своей мелодии, которая была его мелодией, а в конечном счёте не принадлежала никому. Больше всего остального ей хотелось бы повернуть время вспять, назад к торфянику, и послушать его ещё раз. И потом опять к тому дню, в который её мать встретила её отца и началось несчастье. Полина чувствовала себя разорванной между силами тяги её жизни, между надеждой прошлого и страхом перед будущим. Она достала из кармана куртки билет на концерт и выбросила его в воду.