Два дня спустя Ханнес сидел в квартире над кинотеатром «Абатон» перед роялем, рядом с безымянной кошкой и играл так плохо, как ещё никогда.

После разговора с Джулией перед складом ещё в тот же день Бош рыскал по интернету в поисках Клотильды Михайловой, учительницы игры на фортепьяно, которая занималась с Ханнесом в юности несколько недель, пока не поскандалила с его отцом. Бош её не нашёл, и в телефонном справочнике, который раздобыл Ханнес, она не значилась. В конце концов Бош услышал от одного мастера из «Бехштейн-центра» упоминание о Клотильде, только она теперь носит фамилию Хазелькамп, выйдя замуж за владельца одного предприятия по микрочипам, и живёт с ним над кинотеатром «Абатон» в поразительно скромной квартире. Клотильда давно отказалась от работы с детьми и вот уже много лет не преподаёт. Одна из её учениц якобы стала победительницей конкурса Чайковского в Москве, после этого Клотильда завершила карьеру, потому что большего уже не достигнуть. И потому что она не могла больше жить с тем, что молодые люди воспринимают игру на клавире как хобби, а не как то, чем она действительно была: единственным, что поднимает тебя над абсурдностью жизни. Кроме того, ей наскучил ход вещей: сперва дети никуда не годятся, потом упражняются, потом некоторые из них становятся хороши, а двое в двадцать лет даже очень хороши, а потом они перестают играть, сами рожают детей и навсегда исчезают в какой-нибудь смешной музыкальной школе как в червоточине. Клотильда теперь проводила время за чтением книг и писала статьи для латвийской эмигрантской газеты.

Ханнес отправился в квартал Гриндель, долго искал кнопку звонка у кинотеатра «Абатон», наконец нашёл с другой стороны здания и позвонил в квартиру Хазелькампов. Клотильда узнала его сразу, как только открыла дверь.

– Янис! Ты так и не подрос ни на сантиметр.

Она обняла его. Она заварила чай. Она говорила о своей борьбе за беззащитную Латвию. Древняя безымянная кошка понюхала ступни Ханнеса, а когда он сел, прыгнула ему на колени и надолго залегла там.

– Ты пришёл ко мне выпить «эл-грея»?

– Я хочу снова начать заниматься.

Он рассказал ей про «Немецкий Граммофон», и Клотильда выслушала это невозмутимо, как будто речь шла о предложении поработать в сырном отделе магазина «Эдека». Он объяснил, что не играл уже больше десяти лет – умолчав почему, и был благодарен Клотильде, что она не спросила об этом. Она пила маленькими глотками, время от времени мягко улыбалась, но казалось, что её лишь умеренно интересует то, что она выслушивает от Ханнеса, который за десять минут наговорил ей столько, сколько обычно говорил за неделю.

– Ну хорошо, – сказала Клотильда, взяла с кофейного столика старую записную книжку в кожаном переплёте, записала что-то и дала листок Ханнесу. Там стояло незнакомое имя и телефонный номер.

– Это моя подруга Наташа. Она лучшая преподавательница по фортепьяно во всей Северной Германии.

– Я-то надеялся позаниматься у вас.

– Нет.

Ответ стоял в помещении с такой твёрдостью, что Ханнесу пришлось несколько раз погладить кошку, чтобы набраться мужества.

– Я должен играть мою собственную музыку.

– А я уже тогда думала, что у тебя в голове музыка. Всё получится, Янис. Но я уже стара. Латвии я нужна больше, чем тебе.

– Вы мне нужны.

– Тебе нужна хорошая учительница, их много. Не сердись. Я помню твой талант. Но вокруг так много талантов. Мне это уже не интересно. Талант всегда одинаков. Десять пальцев, клавир, честолюбие – вот и готово.

Ханнес не стал возражать. Он высунул свою левую кисть из рукава, где прятал её. Он заметил живой взгляд Клотильды – и как её чашка застыла в воздухе на полпути ко рту. Они переглянулись.

– Янис-Янис, – сказала Клотильда.

Ханнес каждый день приходил к Клотильде и занимался. Техника была великолепно уложена у него в голове, но не для девяти пальцев. Оттого что он так долго не играл, у него не было точности попадания, кроме того, не хватало эластичности в жилах и силы в мускулах. Клотильда велела Ханнесу опускать руки в ледяную воду и в ведро с песком, где он должен был шевелить пальцами; она верила, что это укрепит его косточки.

В первые недели он играл исключительно Рахманинова.

– Уж он-то вытащит твои лапы из зимней спячки, – сказала Клотильда.

Она сидела рядом с ним тихо, слушала не шевелясь.

Ханнес выкладывался полностью, он играл без ошибок, насколько это было возможно с девятью пальцами. Клотильда потом выходила из комнаты, Ханнес слышал щелчок кипятильника, в котором она грела воду для чая. Он шёл за ней в кухню.

– И что?

– Я обдумываю.

– Это левая рука.

Отсутствующий палец, как и следовало ожидать, был проблемой, но, к собственной радости Ханнеса, меньшей, чем он боялся.

Клотильда мотала головой:

– Играешь ведь не руками, а сердцем, дурень ты, – сказала она.

Она насыпала чай в чайник и заливала горячей водой. Они усаживались в гостиной и тихо пили.

– Ты хочешь произвести впечатление, – сказала наконец Клотильда.

Ханнес раздумывал, то ли возразить, то ли объяснить, то ли ещё раз предъявить отсутствующий палец, но он знал, что она права. Ему было небезразлично, понравится ли миру его музыка. Людям не понять, что он хотел выразить, в этом он был уверен, и это его смущало, но впервые Ханнес догадался, что речь здесь может идти о большем, чем о том, чтобы снова найти Полину.

– Многие слушатели впечатлятся ещё как, – сказала Клотильда. Она встала и похлопала его по щеке, как шестилетку. Потом шагнула к объёмистому стеллажу с пластинками и вытянула две.

Остаток дня Клотильда и Ханнес слушали Вариации Гольдберга в исполнении Гленна Гульда. Он сыграл это ещё молодым человеком, двадцатилетним, и уже тогда был великолепен, он играл с силой и клокочущим талантом, и Ханнес спросил себя, как человек в двадцатом веке мог так хорошо понимать Баха. Потом Клотильда поставила другую запись Гульда. Двадцать шесть лет спустя он ещё раз сыграл Вариации Гольдберга, будучи взрослым мужчиной, зрелым, более спокойным, технически не лучшим, но более точным. Он позволил себе больше спокойствия, более тихие тона, он больше не пытался быть бомбическим, он позволял музыке литься. Гульд добавлял отдельные вариации одну к другой в зависимости от того, где он их швырял слушателям, когда был молодым человеком. Ханнес спросил себя, почему Гульд выбрал для этой записи рояль, который звучал скорее умеренно, в котором отдельные тона стрекотали, потому что не были правильно интонированы, и всё-таки запись была превосходна, может быть, как раз из-за этих якобы ошибок.

– Я это слышу, – сказал он.

– Тогда начнём, – сказала Клотильда.

Начиная с третьей недели с Клотильдой Ханнес играл свои собственные вещи. Годами он прослушивал эти мелодии только в своей голове. И в детстве у него никогда, если не считать похорон матери, не было публики, состоящей более чем из четырёх персон; и, если не считать периодического бормотания Хильдебранда, его болотное семейство всегда находило его игру блестящей. Тогда Ханнес не знал страха, и у него было десять пальцев. Теперь рядом с ним сидела Клотильда и слушала так напряженно, как будто он играл в Карнеги-холле. Он противился искушению накачивать музыку, делать её большой и громкой; разумеется, он хотел произвести впечатление на Клотильду, но другие могли это лучше, чем он; ему приходилось её соблазнять, а не принуждать, доставать так, чтобы она не замечала, чем. Он играл нежно и тепло, полный тоски по жизни, которой он не жил. Не как его тоска по Полине, не как тоска по какому-то другому человеку, а как тоска по себе самому, по свободе, даже если сам он не сформулировал бы это так напыщенно. Пьеса не имела названия, она ещё не была такой, как он хотел, но для Ханнеса это звучало немного как печаль по Леонии. Только теперь, когда он смог услышать в звучании то, что он чувствовал, когда вспоминал о ней, только теперь он познакомился бы с той Леонией, которую она в себе таила.

Ханнес доиграл пьесу и сделал несколько пометок на листе бумаги. Ноты не были ему нужны. С нотами всё было в порядке. Только потом он повернулся к Клотильде. Она хотела его покритиковать, он это знал. Она посмотрела на него невозмутимо, не улыбнулась, не заплакала, только сказала:

– Ты мог бы быть латышом.

Она сделала чай, они вдвоём выпили несколько чайников, и ладони Ханнеса даже увлажнились от передоза чая. Позднее Клотильда напекла блинчиков из пшеничной муки, которым намеренно дала подгореть, так ей больше нравилось. Она сгоняла Ханнеса в ближайший супермаркет Нетто, чтобы он купил там икры форели, смешала эту икру со сметаной и мелко нарубила шалот. Они проговорили до ночи – сидя рядом за роялем, – они говорили о мелодии Леонии: где она заслуживала больше точности, а где Ханнес слишком многого хотел. Когда ночью вернулся домой муж Клотильды, предприниматель микрочипов, она сказала ему только одно слово по-латышски и закрыла дверь. Когда всходило солнце и Ханнес уже в тысячный раз играл эту вещь, из Мелодии Леонии наконец получилась Мелодия Леонии. Клотильда сказала:

– Это звучит пока немного старательно, но я думаю, всё получится. Что-нибудь ещё?

Спустя три месяца Ханнес Прагер за два дня записал свой первый альбом. Он позаимствовал для этого «эрард» у Джонатана Вассермана, который сам же настроил и который в студии звучал мягко и всепрощающе. Ханнес играл каждую из своих вещей только три раза, и даже звукооператор потом не просил его сыграть ещё. Клотильда стояла в студии рядом с Джулией Баттиани, обе поздоровались поцелуем в щеку.

После каждой вещи Ханнес смотрел через стеклянное окошко на Клотильду, и всякий раз она ему кивала, медленно и уверенно.

Звучали мелодии людей из жизни Ханнеса. Сильная и заботливая – для Боша. Насильственно-безумная – для Себастиана Блау, одна для Генриха, одна для Леонии, одна лёгкая – может, самая красивая – для Фритци, которая просто обрывалась, посреди фразы. Ханнес сыграл даже мелодию для Клотильды, но этого он ей никогда не скажет, лишь однажды он на миг заподозрил, что она могла всё знать, когда увидел, как её нижняя губа за стеклянным окошком слегка задрожала.