Один американский новостной журнал впоследствии посвятит подробную статью вопросу, как видео с Ханнесом Прагером, играющим на «эрарде» господина Вассермана, облетело весь мир. В статье было много преувеличений, и в некоторых частях казалось, что сама авторша слишком часто пересматривала описываемое видео. В статье с заголовком «Искрение» дело было так.

«После того как студентка-философ Мила Мюллер из Гамбурга сняла видео с молодым человеком, играющим на маленьком рояле, несколько дней ничего не происходило.

На третий вечер после своей любительской съёмки Мила лежала в постели, озабоченная так и не написанной домашней работой о совершенно непостижимом Бурдье, и потом подумала невзначай об этой музыке. Она пыталась припомнить одну её часть. И потом вспомнила хрипловатый голос своей матери и даже немного испугалась, потому что очень давно не вспоминала мать, которая была властной и, в этом Мила не сомневалась, с психическим сдвигом в сторону нарциссизма. И уже достаточное время Мила со спокойной совестью вычеркнула её из своей жизни. Но теперь Мила лежала в своей кровати в комнате общежития в районе Аймсбюттель и спрашивала себя, а вдруг её мать просто беспокоилась за неё и потому во всё вмешивалась, и мысль о музыке, о матери и детских воспоминаниях, о мыльных пузырях и блинчиках с яблоками затянула её в один водоворот. Чтобы отвлечься, Мила решила загрузить видео с игрой на рояле на видеоплатформу, взяла свой мобильник с ночного столика и загрузила. После этого музыка никак не смолкала у неё в голове, и Мила ещё раз пересмотрела видео. Уже после полуночи, когда было поздно куда-нибудь звонить с чистой совестью, кроме как в родительский дом, Мила снова включила свой мобильник, набрала номер в Гармише и сказала – впервые за несколько лет – заспанной Анне Мюллер:

– Привет, мама.

Алоиз Зайдль окончил школу вместе с Милой. Содержательно-идеологически она ему никогда не нравилась, но он следил за ней как один из ста двадцати восьми её подписчиков на видеоплатформе в интернете. Через два дня после того, как она загрузила это видео с дурацкой подписью: Mover plays piano on the street and moved my Hears, Зайдль шёл по Остшвабингу в сторону своей штаб-квартиры, выпив пять с половиной кружек пива. Он был пьян, обмывал предложение о работе ни много ни мало как от Христианско-Социального союза и – только про себя – также горевал о том, что при этом рушится его запланированное кругосветное путешествие. Он не знал точно, что означает Mover, но думал, может, на видео можно будет увидеть местность, которая волнует сердце Милы. Он посмотрел видео, послушал и остановился посреди Кёнигинштрассе стоять под моросящим позднелетним дождиком. Он слушал музыку через хриплый динамик своего мобильника, сперва хотел ей не поддаваться и отнести её к разряду китча, но потом у него перехватило горло. Ему вдруг стало ясно, что он не хочет сразу после второго юридического госэкзамена становиться юристом в дома Франца-Йозефа Штрауса на улице Мис-ван-дер-Роэ, а хочет отправиться в поездку, причём налегке, с рюкзаком. Что он хочет увидеть мир, волны мыса Доброй надежды, светлых австралийских газелей, он хочет взобраться на Мачу-Пикчу и в Остине, Техас (да ты с ума сошёл!), в сумрачном баре слушать гитаристов и при этом пить «замороженную Маргариту», чем бы это ни оказалось. Надеть костюм и синий галстук и стать слугой вольного государства Бавария он тоже хотел бы после своего кругосветного путешествия, и Алоиз Зайдль радовался музыке и звучащему из неё знанию, и ему казалось, будто перед ним простирается не одна Кёнигинштрассе, а множество их. И впервые в своей жизни (это длилось, учитывая пять с половиной кружек пива, недолго, пока он не понял, как это функционирует) он поделился этим видео на платформе в интернете, а поскольку он был полон надежд, подпись он оставил в том виде, как её сформулировала Мила.

Хуберт Вастльхубер сидел в Гармише на альпийском лугу на своей родной горе в траве и смотрел на грозу в северной части неба, когда нажал на видео с названием Mover plays piano on the street and moved my Hears своего старого кореша Алоиза с прозвищем «Вшивый Луис». Раньше они вместе играли в футбол за спортивный клуб «Айбзее Грайнау» и какое-то время составляли непробиваемую защиту команды юниоров. Хуберт посмотрел видео. Позднее за столом завсегдатаев пивной он рассказывал, что все эти восемь минут и тридцать восемь секунд он в принципе дышал ушами. Уже после первого трезвучия Хуберт был уверен, что сам господь Бог послал ему эту музыку к вершине горы. Он просмотрел и прослушал видео ещё раз с самого начала, чтобы удостовериться. Потом поднялся на ноги, побежал, насколько ему позволяло брюшко, к себе домой и взял из стойла переносный усилитель, через который он иногда слушал музыку, когда чистил стойло от навоза. Он бежал дальше и остановился, только очутившись перед восьмиэтажным жилым корпусом с бетонной облицовкой, в котором жила со своей семьёй Элен Диазамидзе, а поскольку он был так наполнен этой небесной музыкой и уверенностью, то решил не звонить ей в кнопку у двери подъезда, а несколько раз выкрикнул её имя и разбудил при этом весь дом. Когда заспанная Элен подошла к своему окну, Хуберт крикнул, что любит её как сумасшедший, особенно с этим сонным взглядом, он любит её ещё больше, чем горы, футбол и общество стрелков, вместе взятые, а поскольку он не особенно элегантно обращался со словами и поскольку Элен крикнула в ответ, чтобы он заткнулся и дал ей поспать, то Хуберт Вастльхубер включил видео и сыграл всю эту музыку через усилитель всему жилому корпусу.

В эту ночь, после того как Элен Диазамидзе успокоила этого толстого, несобранного, взволнованного немца и поцеловала его в усы, она спросила, что это была за музыка, которая напомнила ей весну в её родном Тбилиси, и он увидел её, румяную и счастливую, крепче обнял и показал видео на своём телефоне. Она напечатала безумную подпись слово в слово, перевела на грузинский и, поскольку Элен когда-то была грузинской надеждой в шахматах и до бегства своего отца была чем-то вроде маленькой знаменитости, поделилась этим видео со своими восемьюдесятью четырьмя тысячами подписчиков.

Из этой музыки поднимались маленькие потрескивающие искры, как будто кто-то подул на раскалённые древесные угли, но они быстро улетали. И улетали далеко. И там, куда они падали и где люди слышали Mover plays piano on the street and moved my Hears, разгорался жар, и вскоре пылало небольшое пламя, от него отделялись огоньки – один в Гамбург, один в Гармиш, один в Мюнхен, один в Тбилиси, один в Стамбул, а из них разлетались новые искры. Возникал гудящий огонь, который не укротить, он пересекал границы стран и языков, экватор и океаны.

Через неделю после того, как Мила Мюллер выложила в интернет своё видео, оно стало знаменитым. Пожалуй, ещё и потому, что этот безымянный и никому не известный перевозчик мебели в сером капюшоне на голове играл пьесу лишь девятью пальцами, а на левом безымянном пальце у него была повязка, которая в ходе сонаты пропиталась кровью. На второй неделе Карди Б, принц Гарри, Софи Пассман и Тони Круз поделились отрывками из Mover plays piano on the street and moved my Hears на своих социально-медийных каналах. Первое всерьёз воспринимаемое сообщение об этом видео было передано на БиБиСи в передаче Мэри Энн Хоббс «Радио 6 музыка». Потом об этом сообщила Гардиан, а после неё уже все. Через три недели после появления видео в бюро Джулии Баттиани пришла практикантка. Другая сотрудница предостерегла, что Баттиани её всё равно скоро вышвырнет, что она старая драконица, слишком старая для всего, кроме разве что смерти, и что начальница «Немецкого Граммофона» славится тем, что кидается пепельницами, если ей помешать.

– Мадам Баттиани, я прошу прощения… о, вы как раз слушаете музыку. Извините.

– Что?

– Я думала, я не знаю, что…

– Что такое, дитя моё?

– Я подумала, не посмотрите ли вы, может быть, это, вернее, не послушаете ли.

Практикантка знала, как и все сотрудницы этого предприятия, что Джулия Баттиани презирает интернет и всю прочую глупость. Но практикантка сегодня утром сидела за кухонным столом в слезах из-за этой сонаты и, может быть, этим пробрала даже гранитное сердце Баттиани. Она дала ей телефон и наушники. Баттиани, казалось, улыбалась тысячную долю секунды, когда затыкала свою ушную раковину капсулой микронаушника. Следующие восемь с половиной минут она слушала не шевелясь. Она посмотрела на видео, которое в конце застыло на экране, подняла взгляд на практикантку, положила ладонь на её локоть и спросила:

– Как тебя зовут, дитя моё?

– Нина Вебер, мадам.

– Ты только что заслужила договор на два года в качестве моей ассистентки, Нина Вебер.

– Мерси, мадам, – сказала практикантка.

– Джулия. А почему ты теперь говоришь по-французски?

Практикантка сказала ещё что-то, но Джулия Баттиани больше не слушала. Она думала о том дне, когда увидела его впервые, как он со своими тонкими руками потерпел поражение при попытке поднять «фазиоли».

– Я знаю этого человека, – сказала она, взяла ключ своего «ягуара» и встала.

Ханнес выслушал все, что сказала Джулия Баттиани, её чеканную, взвешенную, за многолетний опыт блестяще отполированную аргументацию. Как она его защитит, поддержит и обеспечит самыми надёжными договорами, лучшими музыкантами и самыми благозвучными роялями. У неё легко получалось создавать впечатление, будто ей в принципе всё равно, скажет он ей да или нет. Она казалась вполне расслабленной, тогда как молодая женщина позади неё так нервничала, будто хотела с криком гонять её по кругу. Когда она закончила, Ханнес, ни секунды не раздумывая, не рассуждая и без малейших колебаний сказал:

– Когда мы начнём?