Те немногие точки пребывания, которые хоть что-то выдавали о присутствии Полины, были быстро собраны Ханнесом и так же быстро оказались ненужными. Её домашний номер телефона в Стамбуле больше не работал, даже старая женщина больше не брала трубку. Новый номер, который Полина дала ему в своём письме, тоже не действовал. Из галереи по телефону ответили, что Поли проработала у них всего несколько месяцев. Генрих Хильдебранд, до которого Ханнес дозвонился в доме престарелых, дал ему номер Гюнеш, матери Полины, которая теперь жила в стамбульском районе Бебек. Гюнеш долго молчала, услышав голос Ханнеса, а когда он её заверил, что никто не умер, тоже долго молчала. У неё не было контакта с дочерью уже два года.

– Я думаю, дела у неё не очень, – сказала Гюнеш.

Ханнесу стало дурно. Мать и дочь поссорились перед свадьбой, потому что Полина хотела пригласить своего отца.

Розыски в интернете, которые Бош провёл для Ханнеса на компьютере Джулии, тоже не дали результата. Имя Полины упоминалось в нескольких старых записях о клубе любительского бокса Кембриджского университета и в одной газетной статье об открытии выставки в Париже.

В тот вечер, когда Ханнес поговорил с Гюнеш, он поехал в Ганновер и навестил Генриха Хильдебранда. Тот сидел один в столовой. Ханнес подсел к нему, съел самые лучшие кенигсбергские фрикадельки в своей жизни и рассказал про поиски Полины. За десертом – вальдмайстерской пищей богов с ванильным соусом – Генрих сказал:

– Когда ты был новичком, у тебя был нюх на такие вещи.

Он положил на стол мобильник, о существовании которого Ханнес и не знал.

– Когда ты собирался мне об этом рассказать? – спросил Хильдебранд и включил видео, в котором Ханнес на «эрарде» Джонатана Вассермана играл на Рапп-штрассе, может быть, самую красивую фортепьянную сонату после Патетической. Ханнес не знал, что и сказать, и Хильдебранд остановил видео.

– Идём. – Он взял Ханнеса под руку и повёл его в сад дома престарелых, ухоженное и спокойное место позади дома; там сладко пахло цветущей буддлеей Давида, кусты которой окаймляли узкую песчаную дорожку. Оба сели на скамью под грушевым деревом, отягощённым плодами. Генрих глянул вверх.

– Они не могут ничего, по сравнению с нашим прошлым.

Он огляделся, достал из внутреннего кармана своего пиджака две сигариллы и дал Ханнесу спички. Тайком, как два школьника, они курили и слушали вечёрних птиц. Генрих показал Ханнесу неприметное место позади садового домика, где он пытался вырастить куст острого перца пири-пири.

– Если ты помнишь, я в твоём возрасте некоторое время занимался защитой китов, да? – спросил Генрих, глядя на дым, который выдувал в воздух.

Ханнес кивнул.

– Ты слышал когда-нибудь запись пения китов, которую теперь включают где надо и где не надо? Они нам тут включают её на занятиях йогой.

Ханнес поневоле улыбнулся при мысли, что старик тут ударился даже в йогу.

– Они прокручивают десять раз на такой скорости, как киты действительно поют, потому что мы, люди, слишком глупы, чтобы слушать это. А правда такова, что мы изучаем это пение вот уже пять десятилетий и до сих пор понятия не имеем, как оно работает. Мы только знаем, что киты таким образом окликают друг друга. И знаем, что пение по воде пересекает целые океаны и что кит-горбач из Новой Зеландии может так достигать кита из Аргентины. Мне это всегда казалось таким возвышенным.

Они сидели так, пока их сигариллы не разогрелись от курения.

– И что мне теперь делать? – спросил Ханнес.

– Какой же ты всё-таки странный болотный кулик, Ханнес. Бог дал тебе лучшие в мире уши, а ты так и не научился ими слушать.

– Но я всё-таки прислушивался. Что я сейчас делаю?

Старый Хильдебранд ещё раз достал из кармана мобильник и помахал им у него перед носом.

– Будем надеяться, что она тебя услышит.

Ханнес надеялся и жил в это время у Боша, спал рядом с ним на двуспальной кровати. По утрам они пили эспрессо с горячим молоком, а вечером ели всё, что можно было приготовить на гриле, который Бош соорудил перед складом из нескольких кирпичей. Ханнес предпринимал долгие прогулки, стал ходить, наконец, снова один на концерты, стараясь там не попасться на глаза Траутманам. Однажды он встретил Леонию за кофе, она задавала ему вопросы, он на них отвечал, но его ответы её не устраивали и под конец она рассердилась. Мол, Ханнес даже не знает, кто она есть на самом деле, и это звучало немного как исповедь, а немного как угроза.

Бош продолжал ходить на работу. А Ханнес покончил с «Транспорте-форте».

Спустя три недели после того дня, когда Ханнес играл на рояле Джонатана Вассермана, Бошу позвонил Хильдебранд и попросил передать трубку. Ханнес так и не обзавёлся новым мобильником. Интернета на складе у Боша всё равно не было, вода только холодная, зимой они топили брикетами, а под двуспальной кроватью жило мышиное семейство.

– Сын мой, – сказал Генрих (формулировка, которую он использовал после их последней встречи и которая всякий раз заставляла сердце Ханнеса биться), – ты имеешь хотя бы малейшее представление о том, что творится снаружи?

Ханнес смотрел на крысу, которая резвилась на площадке, поросшей бурьяном, перед складом.

– Люди свихнулись из-за этого дурацкого видео. Даже здесь, в моей треклятой богадельне.

– Какое ещё видео?

– Ну, которое с тобой.

– И кто же из-за него свихнулся?

– Все. У этого видео уже миллион просмотров. В интернете ты прямо звезда.

– Где?

– Деревянная твоя башка, Ханнес. Дай трубку Бошу.

Пока Бош переспрашивал и уточнял, Ханнес сидел на ржавой погрузочной платформе, болтал ногами, смотрел поверх кучи гравия и, к несчастью, упустил из вида крысу и истолковал это как дурной знак. Ханнесу было безразлично, слушают ли люди его музыку через интернет. Вот если бы Полина её услышала… Он представил себе, как она с этим человеком, которого Ханнес никогда не видел, живёт в грязной наркодыре в каком-нибудь тесном квартале Стамбула. Гюнеш намекала на нечто в таком роде. Никто не пропадает бесследно на два года, даже Поли. Она не хотела быть обнаруженной. И уж она наверняка не прочёсывает интернет на предмет видео, на котором мужчина, который не отвечал на её письма, играет мелодию, которую она слышала много лет назад всего два раза. Ханнес должен был смириться с тем, что Полина исчезла, или ещё хуже: не смогла даже этого. И как раз когда он раздумывал о том, что не смог бы это выдержать, на кучу гравия въехал чёрный «ягуар» без верха. На пассажирском сиденье сидела насмерть перепуганная молодая женщина. А руль держала – крепко и бесстрашно – Джулия Баттиани, с шёлковым платком леопардовой расцветки на шее. Она припарковалась как раз у болтающихся ног Ханнеса.