Три дня спустя, через одну перевозку на следующей – рояль «фазиоли» «Немецкого граммофона», – Ханнес на минутку отвлёкся мыслями на альпак, потерял бдительность, поскользнулся, и ему зажало правую кисть между корпусом рояля и перилами лестницы. Ребром инструмента так придавило безымянный палец, что отрезало его ниже среднего сустава.

Врачи университетской клиники Эппендорфа делали всё возможное, господин и госпожа Траутман-старшие знали оперирующего хирурга лично, но палец был раздавлен так, что хирургу не удалось его пришить. Когда потом хирург остался наедине с Ханнесом, то успокоил его врачебной шуткой: мол, Микки Маус сделал карьеру и с четырьмя пальцами.

К вечеру следующего дня, после выписки из клиники, Ханнес впервые со дня своего переезда сюда сел на табурет перед «стейнвеем» в квартире у «Лестницы в небо». Это был просто позор, что на инструменте никто не играл. Он смотрел на нижние клавиши и знал, что с девятью пальцами он никогда не сможет так играть, как играл в детстве, и то обстоятельство, что теперь уже не получится то, чего он вчера пытался избежать любой ценой, наполняло Ханнеса печалью, как кружку под открытым краном.

Ханнес пошёл на пляж Эльбы, укрылся от ветра за старым, мёртвым стволом в песке и думал о той жизни, которой у него не будет, и о той, которую он выбрал; о Леонии, с которой он завтра приглашён на ужин к её родителям, и что они там непременно будут играть в какую-нибудь дурацкую игру типа «шпиц, не зевай» или зачитывать объявления о знакомствах из Врачебной газеты, чтобы посмеяться над ними. Ханнес пытался быть благодарным, но в этот день ему это не удавалось. Он трогал свежую повязку на своём пальце и надавливал на обрубок, после чего кровь пропитывала повязку. Он лежал под стволом, пока не заснул.

Его разбудил звонок телефона, когда уже смеркалось. То была подруга его отца. Ханнес не стал отвечать. Сунул мобильник в карман. Но ему стало стыдно, вообще-то эта женщина была ему симпатична, и он перезвонил ей.

– Привет, Ханнес, – поздоровалась она. – Твой отец… – и голос ей отказал.

Ханнес ещё немного послушал и пытался сказать какие-то дружелюбные фразы, пока она плакала. Он пообещал заехать в Отмаршен и дал отбой, ещё какое-то время просто сидел. Пытался вспомнить, что это такое – аневризма. Но, в принципе, какая разница.

Жизнь была загадкой для Ханнеса, всегда. Раньше он надеялся, что поймёт её потом, но загадка становилась только больше. Он знал, как много в жизни могло быть счастья, его воспоминания об этом были такие чистые, как будто всё было только вчера, но жизнь была и жестокой, и настолько беспощадной, что он даже спрашивал себя, как люди могли сохранять рассудок. Он смотрел на двоих молодых людей, они собирали деревяшки для костра, две девушки играли сдутым футбольным мячом, мужчина гулял со своим далматинцем, пожилая женщина совершала пробежку по песку. Люди делали вещи, какие обычно и делают в Гамбурге вечером в среду, хотя они знали, что могут ещё в этот же вечер лишиться всего того, что им дорого, для чего они, как им кажется, живут. Ханнес спросил себя, какой же вывод можно из этого сделать, кроме желания забрести в Эльбу и утонуть. Он спросил себя, как он сможет выдержать это: стать отцом и потом каждое утро просыпаться со страхом, что шофёр автобуса смотрел не на дорогу, а на часы, когда его дочка шла в школу. Что его дочка выбрала не ту дорогу, не того друга, принимала наркотики, заболела саркомой. Потеряет ли он когда-нибудь столько всего, что в нём больше не останется ничего целого, что ещё могло бы болеть.

Он бы даже не набрался сил навестить её могилу.

Ханнес посмотрел на свой мобильник. Тот был чёрный и дорогой. Хильдебранд был прав, хорошая новость не придёт по телефону. Вечёрнее солнце выглянуло из-за туч, и на какой-то момент Эльба ослепила его, как зеркало, и он на мгновение узнал, что есть и другой ответ на суровость жизни. Другой путь. Его мать шла этим путём. Ханнес впервые спросил себя, что бы она сказала на то, как он после её смерти всё глубже погружался в жалость к самому себе. Впервые за многие годы он услышал своим внутренним слухом голос Фритци Прагер.

Он посмотрел на мобильник. Выключил его, засыпал песком и ушёл прочь, оставив его лежать.