Генриху Хильдебранду было восемьдесят три, но он чувствовал себя – отвыкнув каждое утро начинать с бутылки божоле – скорее сорокатрёхлетним, с чисто прибранной головой, волчьим чутьём, гибкой поясницей и планировал на этот день свой второй побег из резиденции для пожилых «Старая мельница» в ганноверском районе Бемероде.

Ему предстояло сделать кое-что. Шниттер глаз с него не спускает, это ясно, а в итоге, несмотря на всё внутреннее сопротивление, какое он оказывал старению, конца, пожалуй, не избежать. Поэтому Хильдебранд намеревался как можно скорее найти действительно хорошую тратторию. Он закажет себе пасту с крошевом, значится она там в меню или нет. Потом он ещё раз послушает в большом концертном зале скерцо из Девятой бетховенской в полную силу оркестра. Он навестит Ханнеса и попросит у него прощения, за всё. Он напишет Полине письмо и завершит свою проклятую рукопись. Да не будь он Генрих Корбиниан Хильдебранд, если не проделает это в точно такой последовательности. А когда совершит все эти свои последние ходы, он поедет на электричке S4 до Кальтенвайде, пойдёт там на кладбище и положит охапку жёлтой болотной калужницы на могилу Фритци Прагер. А потом можно и помирать.

Но тут в его комнату вошла сестра Гертруда, и Хильдебранд притворился, как он уже давно делал, более слабоумным, чем был на самом деле, чтобы она его не караулила. Сестра Гертруда ему нравилась, у неё были мягкие руки, и во время работы она тихонько напевала на мекленбуржском диалекте себе под нос и в целом казалась такой добродушной, что Хильдебранд иногда думал, что это он подкарауливал сестру Гертруду, а не наоборот.

– К вам гости, господин Хильдебранд, – сказала сестра Гертруда.

Он уже хотел возмутиться, что не принимает гостей, но тут дверь открылась – и вошёл Ханнес, и Генриха Хильдебранда так напугал вид молодого парня, что он на секунду даже подумал, а вдруг Шниттер прав, но потом забыл про свою месяцами старательно изображаемую мину слабоумного старика, вскочил на ноги и бросился обнимать Ханнеса.

Бош кивнул, когда Ханнес спросил его, не смогут ли они заехать навестить его старого друга перед тем, как забрать пианино. Ханнес в последние годы регулярно звонил в дом престарелых и справлялся о состоянии старика, но никак не мог набраться мужества поехать к нему – и даже сам себе не мог бы сказать, чего он так боялся.

Хильдебранд безумным образом помолодел, так показалось Ханнесу, когда тот бросился к нему. Волосы его были подстрижены, он похудел, на нём был чистый спортивный костюм, от него не сильно воняло, а главное – он не был алкоголизирован больше, чем на два промилле. Ханнес спросил себя, что тот делает в доме престарелых, таким живым он ему показался, а Хильдебранд вывел, что это лишь промежуточное решение, что государство отслеживает, когда человек делает две попытки покончить с жизнью, но что он – и тут он перешёл на шёпот – уже запланировал, как ему отсюда выбраться, и что Ханнеса ему послало само небо. Пусть пойдёт и заявит, что присмотрит за Хильдебрандом во время маленькой экскурсии.

Вскоре после этого Ханнес и Бош покинули парковку дома престарелых «Старая мельница», посадив счастливого, обряженного в свой старый твидовый пиджак Хильдебранда на среднее сиденье в кабине белого фургона. Как оказалось, Генрих отнюдь не был заперт в доме престарелых, ему так только казалось в его фантазиях. Не прошло и трёх минут, за которые Ханнес оставил свой телефонный номер и копию паспорта, – и он смог вывести своего старого друга через автоматическую, никем не охраняемую раздвижную дверь.

– Они только притворяются такими доброжелательными, – тихо сказал Хильдебранд, почти не разжимая губ, когда они шли по парковке, и Ханнес его обнял.

Хильдебранд подсказывал Бошу, как ехать к сицилианцу на Кирхроде, там он заказал по-итальянски три большие порции пасты с крошевом. Ханнес рассказал ему почти всё, что произошло в его жизни за последние годы, а этого оказалось на удивление мало. Бош тихо сидел рядом, наворачивал пасту наперегонки с Хильдебрандом и слушал. Как Ханнес холодными словами сообщил Леонии и о своих сомнениях, годится ли он в отцы. О работе носильщика и о своих межпозвоночных хрящах. О карбоновом молоточке для настройки и про тоску по Полине он умолчал.

– А как идёт работа над книгой? – спросил Ханнес.

– Она почти готова. В хорошей фазе. Золотая жила вдохновения.

– Хорошо.

– А у тебя ещё цела та пластинка? Шопена?

– Конечно, – соврал Ханнес.

Какое-то время был слышен только стук вилок, ворочающих спагетти по фарфору, да тихое бормотание Боша.

– А что с твоим отцом? – спросил Хильдебранд.

– Всё нормально.

– Старый мраморщик. Помню я его красивые ботиночки.

Ханнес улыбнулся.

– Ты ещё сочиняешь иногда музыку? – спросил Генрих как бы невзначай, между двумя навильниками спагетти, но Ханнес знал его голос достаточно хорошо, чтобы отметить в этом вопросе напряжение и надежду. Бош невозмутимо продолжал жевать.

Ханнес отрицательно помотал головой.

– Ммм, – только и промычал Хильдебранд, и теперь Ханнес заметил, как сильно скучал по старику и как вытеснял это чувство.

– А как с Лисичкой? – спросил Хильдебранд.

Ханнес снова помотал головой, на сей раз не поднимая взгляда.

– Это Поли? – спросил Бош.

Хильдебранд хрюкнул.

– Твой юный друг задаёт тебе правильные вопросы, – сказал Бош Ханнесу.

– Ты был на её свадьбе? – спросил Генрих.

Внутри у Ханнеса разверзлась дыра, и в неё провалилось всё хорошее этого дня. Полина вышла замуж? Он знал, что потерял её, давно потерял, как и всё, как потеряет и Боша, и Леонию тоже, но часть его, безумная и романтическая часть, по-прежнему исходила из того, что есть ещё надежда быть ему вместе с Поли. Ханнес выдохнул, посмотрел на скатерть в красно-белую клетку и медленно помотал головой. Бош положил лапу ему на загривок и дал лёгкую затрещину.

– Только не реветь, дурья твоя башка.

Ханнесу вдруг стало стыдно, что он никогда не говорил Бошу про себя – откуда родом, как умерла его мать, где они выросли вместе с Полиной и какие мелодии звучали у него в голове. Кто он был на самом деле. Он не врал Бошу, но всё сокращал до самого необходимого – от невозможности постигнуть свои чувства, да ещё и рассказать о них. Бош принимал это, присматривался, когда Ханнес, слушая свои внутренние голоса, обрабатывал старые рояли, и бесчисленные немые ночи просиживал с ним на берегу Эльбы, слушая сверчков и не задавая вопросов.

– Показать тебе торфяник? – спросил теперь Ханнес.

После того как Хильдебранд съел тирамису со свежевзбитым кремом сабайон и понюхал граппу, трое мужчин снова сели в грузовой фургон и поехали на север города, мимо аэропорта, дальше к болоту, где всё и начиналось. Дорогу недавно заасфальтировали, берёзы срубили. Стоял хороший летний день, мягкий и безобидный. Когда в конце дороги показалась вилла, Ханнес почувствовал, как бьётся в груди сердце.

Старая вилла на болоте была отремонтирована, Ханнес это заметил ещё издали. Ещё контейнеры со строительным мусором ждали, когда их вывезут. В самом начале своротка стояла табличка с именем нового владельца, зарегистрированного объединения, которое сделало из бывшей виллы на болоте ферму по разведению альпак и предлагало экскурсии по торфянику.

– Что это такое, альпаки? – спросил Бош.

Крыша виллы была перекрыта заново и блестела на солнце красным, фасад был выкрашен в белый цвет, старые деревянные ставни убрали. Из окна первого этажа были видны мужчины в просторном совещательном помещении с экраном для видео, перед которым стояли параллельными рядами яркие стулья из пластика, которые понравились бы Леонии Траутман. Грушевое дерево спилили, слива больше не плодоносила. Новые владельцы раскатали вокруг дома рулонные газоны и для этого сравняли с землёй всё остальное. На светло-зелёном газоне были равномерно расставлены колышки, на которых сидели чёрные вороны из пластика. Не было больше ни ревеня, ни кустов перца чили. Садовый сарай, на котором Фритци когда-то нарисовала журавля и в котором потом Генрих Хильдебранд выпил несколько сотен литров красного вина, снесли. Приблизительно на том месте, где Ханнес тщетно искал сарай, стояли в вольере на слое измельчённой коры несколько любопытных коротконогих животных с коричневой шерстью, вытянув головы и повернув уши в сторону приехавших.

Светловолосая женщина в клетчатой рубашке лесоруба, завязанной узлом на животе, вышла из двери, когда Ханнес, Бош и Генрих, тихие и потрясённые, крались вокруг дома. Она приветливо и самоуверенно поздоровалась. Ханнес повернул голову.

– Добрый день, господа, вы прибыли для мероприятий по тимбилдингу? – спросила она.

Ханнес в это время думал о вкусе ревеня с коричневым сахаром и о том, что уже невозможно представить, как они с Полиной были такие маленькие, что помещались между листьями ревеня.

– Мы здесь проездом и просто смотрим, – сказал Бош и в возникшей после этого мучительной тишине показал на виллу: – Похоже, проделали большую работу.

– Не то слово, – женщина вздохнула: – И, похоже, всё было напрасно. Кажется, в стенах сидит грибок. Если не повезёт, придётся сносить всё до основания.

– Идёмте отсюда, – тихо сказал Генрих, не сводя глаз с одной из чёрных пластиковых птиц.

Бош вежливо попрощался. Женщина смотрела вслед мужчинам, как они садились в свой грузовой фургон. Когда Бош уже завёл мотор, женщина поспешила к ним. Бош опустил стекло. Женщина с любопытством смотрела на Ханнеса:

– Вы развозите музыкальные инструменты?

Это она прочитала на фургоне.

– Ну, – сказал Бош.

– А вы могли бы забрать у меня один? Строители сказали, что им слишком тяжело его перетаскивать.

Генрих и Ханнес коротко переглянулись.

– Я останусь в машине, – сказал Хильдебранд.

Ханнес пошёл вслед за Бошем, как сомнамбула. Он знал, какой инструмент имела в виду женщина. Он стоял в бывшей кухне – теперь она использовалась как кладовка, – покрытый серой пылью, задвинутый под старый шкафчик с пряностями. Его легко было узнать по дополнительному отсеку для автоматической игры, но Ханнес узнал бы его и с закрытыми глазами, только по ощущению клавиш. Ему пришлось опереться на крышку, когда он стоял перед инструментом.

– А скажи-ка, дурацкий вопрос, не знакомы ли мы, случайно? – спросила женщина, когда он закрыл глаза и пытался собраться с силами. Он устало помотал головой.

– Идём, парень, – сказал Бош.

Они молча вынесли пианино к фургону и подняли на ремнях в кузов. Когда женщина протянула Бошу купюру в пятьдесят евро, он отмахнулся.

– Это твоё? – спросил Бош, когда они выехали на дорогу к городу.

– Он на нём играл как молодой бог, – тихо сказал Хильдебранд.

– Что теперь будем с ним делать? – спросил Бош.

Они отвезли Генриха Хильдебранда назад в дом престарелых, Ханнес обнял его и пообещал скоро снова заехать.

Бош и Ханнес сделали перевозку, отнесли «ямаху» в дом старой постройки в Листе. Ханнес понял по знакомому покалыванию в ноге, что проблема с межпозвоночными хрящами вернулась, но ему было всё равно.

Они молча пустились в обратный путь по А7 на север.

– Завезём его на площадку с металлоломом, – сказал Ханнес незадолго до тоннеля под Эльбой.

Он сам удивился, как буднично и прагматично прозвучала его фраза.

– Что, правда?

– Для тебя это не представляет ценности. А у нас с Леонией есть «стейнвей».

Бош хотел возразить, но проглотил слова и только кивнул. На площадке с металлоломом он, несмотря на протесты Ханнеса, один пошёл к кузову. Вскоре он отнёс пианино как школьный ранец на спине к прессу. Они знали там рабочих по своим прежним приездам, и Ханнес всегда чувствовал тихую боль, когда они сдавали сюда инструмент, больше никому не нужный, потому что никто не хотел его ремонтировать. С каждым инструментом, раздавленным в гидравлическом прессе, умирала мечта о гармонии.

Только когда Бош снова сел рядом с ним и обнял его как ребёнка, Ханнес заметил, что он впервые за многие годы плакал.