Последний раз, когда Поли навещала Ханнеса в Гамбурге, стояла середина лета. Полина как раз закончила свою практику в Стамбуле и должна была приступить к работе в галерее куратором по коврам и керамике Изника. Ханнес встречал её в аэропорту на белом фургоне фирмы «Транспорте-форте». Она без умолку рассказывала, а он был горд ею и счастлив, потому что она была счастлива. Весь фургон пропах ею, и, наверное, поэтому Ханнес на коротком пути от аэропорта до города дважды проехал на красный свет. Или потому, что он жил с другой женщиной и теперь раздумывал, почему он ночами всё ещё видит во сне Полину. Она взяла его за запястье и спросила, всё ли в порядке. Ханнес ответил:

– Это непостижимо, что мы стали взрослыми.

Поли похудела ещё больше. Ханнес повёз её в чайную Люмана в Бланкенезе, полагая, что Поли любит тамошний сырный пирог (и потому, что был уверен, что она голодна), а ещё потому, что ему было приятно взять её с собой в квартиру у «Лестницы в небо». После того как они заказали себе чайник «Эл грея», Поли раскрыла свой чемодан, вынула пакет, развернула пузырчатый пластик, а потом ещё мягкую тряпичную обёртку, выложила на стол тарелку с цветным сине-медно-белым узором и сказала, что директор её новой галереи не верит, что эта тарелка – подлинный Изник, но вот это красное – она провела пальцем по узору, – такого красного теперь больше не добиться.

– Это тебе, – сказала она, и Ханнес был растроган и ощутил в своих пальцах тонкую керамику. Ему было всё равно, триста лет этой вещи или три года. Полина достала из чемодана коврик и положила его себе на колени: – Этот в любом случае настолько же хорош, как и бесценен, – сказала она и развернула фиолетовый килим, может, раза в два больше обыкновенного молельного коврика, украшенный светлым узором. Она расстелила его на пол кафе под удивлённым взглядом официантки. Некоторые детали узора Ханнес узнал, потому что они были вытканы и в том огромном восточном ковре на вилле у торфяника. Поли залилась краской. Как будто стыдилась.

– Он у меня из Сиваса, из Анатолии. Старая женщина, у которой я его купила, сказала, что он обладает защитной силой.

Ханнес кивнул. Ему нравилось, как она произносит название города Сивас.

– Ну, разве не хорош? – спросила она, и он удивился её неуверенности.

Он кивнул.

– Он должен напоминать тебе обо мне. И он должен послужить извинением, что я так долго пропадала.

Ханнес разглядывал её чёрные ресницы, слушал, как Полина смеётся, она звучала как раньше, легко и свободно. Говоря, она положила ладонь на его локоть, а потом встала и обняла его, просто так. Как он мог когда-либо вернуться назад к «Лестнице в небо»?

И тогда он рассказал ей о Леонии, он называл её Лео, хотя никогда так не делал, и как она добра к нему, как она даёт ему опору, как он находит общий язык с её родителями и что это чем-то похоже на то, что было когда-то на торфянике, на кухне, когда все ещё были вместе. А больнее всего было то, как легко ему давалось произносить эту ложь.

Вечером Ханнес и Полина пошли на концерт Себастиана Блау, который теперь со своим джаз-бэндом больше не играл в Санкт-Паули, а играл дальше на севере города в пивных, где действовал запрет на курение и где все были старше Ханнеса и Полины. Бош долго обнимал Полину, говорил с ней по-турецки, спрашивал её мнение об отдельных блюдах под оливковым маслом и повёл их обоих перед концертом в явно нелегально работающую вьетнамскую столовую недалеко от порта, в эту столовую можно было пройти только через продовольственный магазин и за пластиковый занавес. Еда была питательная, острая и вкусная.

– Однако она ничто по сравнению с приличными фаршированными перцами.

Ночами Себастиан Блау играл так, будто ему опять было шестнадцать, и, хотя музыка, собственно, не предназначалась для танцев, Поли немного потанцевала с Бошем, который на удивление элегантно двигался со своим медвежьим телом. Разгорячённая Поли подошла к Ханнесу у стойки, кивнула в сторону Блау и сказала:

– Он безумно хорош.

Блау как раз играл соло – это был Инкогерентный блюз Кларка Терри, и на какой-то момент Блау было безразлично, сможет ли кто-то, кроме него, вообще оценить эту вещь. Когда он закончил, Полина издала ликующий крик, и Блау так по-детски просиял над клавишами своего инструмента, что Ханнес хотел простить ему все поучения и подлянки прошедших лет и почувствовал желание самому сесть за пианино, чтобы произвести впечатление на Поли. Он вдруг спросил себя, чего он, собственно, ждёт. Сколько ещё жизнь будет проплясывать мимо него.

Когда бэнд заиграл медленную пьесу, Поли привалилась спиной к Ханнесу, её волосы пахли персиком как раньше, и Ханнес разрешил себе обнять её.

– А когда я получу мой подарок? – спросила она и кивнула головой на холщовую сумку, которую Ханнес таскал с собой целый день.

Он удивился, как она ещё не отгадала, что за пластинка там прорисовывается сквозь ткань. Это была старая пластинка Шопена, Первый фортепьянный концерт, который они вместе так часто слушали на восточном ковре. Он не собирался ей дарить эту пластинку. Он хотел её послушать вместе с Полиной.

После концерта Блау всех угощал и был в восторге от Полины, потому что Полина была в восторге от его музыки, и он несколько раз повторял:

– Так-то, Прагер, так-то!

Бош пытался завязать разговор с басисткой, которая приехала из Исландии и по-английски говорила как на родном языке, а Бош только как третьеклассник, и весь разговор застрял между Very nice и Want another drink?

Когда Поли сказала, что устала, Ханнес повёз её в отель в Старом городе. Он остановил фургон и остался сидеть. На следующее утро Ханнес должен был везти пианино в Вольфсбург, а Полина должна была улетать в Стамбул, в свою новую жизнь, которая будет большой и свободной, какую она и хотела. Может, она, наконец, найдёт своего отца, которого так и не переставала искать.

Ханнес уже однажды потерял её на многие годы и боялся снова её потерять, если, наконец, не скажет ей теперь правду. Хотя Ханнес был далёк от того, чтобы обозревать любовную жизнь Поли, она, казалось, разлучилась со своим другом, который принимал наркотики.

Ханнес глубоко вздохнул.

– Ну, так я получу теперь мой подарок? – спросила она.

Пластинка, которая торчала слева от него рядом с сиденьем, показалась ему вдруг драматичной и смешной.

– В другой раз, – сказал он, – чтобы у тебя был повод снова приехать сюда.

Это была жалкая шутка, и она не засмеялась.

– Так хорошо, когда ты снова есть, – сказала она вместо смеха, отстегнула ремень безопасности и прислонилась к Ханнесу. Ей пришлось стать коленом на сиденье, чтобы дотянуться до него и обнять. Рука Поли соскользнула с водительского сиденья, она упала вперёд и ударилась головой о лоб Ханнеса, его очки сползли, и губы Поли скользнула по его губам. Она осталась в миллиметре от его лица, так близко, что он видел её лишь смутно.

– Только не говори об этом своей Лео, – сказала она.

– Я…

Теперь она держала его как следует, обняла за шею и не отпускала.

– Поли, я…

– Тс-тс-тс, – прошептала она и заставила его замолчать. Она отжалась от его плеч вверх, поправила его очки. – Я знаю, – сказала она. – Но я так рада, что ты счастлив. Будь к ней добр, окей?

– Окей, – сказал он.

Потом Поли взяла его руку, поцеловала подушечки его пальцев, он остановил её и поцеловал её пальцы, но не успел взглянуть ей в лицо, как она вышла, захлопнула дверь и ушла в отель, не оглянувшись.

Ханнес завёл машину и поехал назад в свою жизнь. Он припарковался у жилища Леонии, спустился вниз на пляж, дошёл до самой кромки воды и зашвырнул пластинку как диск фрисби в Эльбу.