Первый пролапс межпозвоночных дисков Ханнес получил в двадцать четыре года. Впоследствии он не мог бы сказать, при каком движении он вышел за пределы допустимого изгиба позвоночника, и даже не помнил, с каким роялем. Получив диагноз, он удивился, что у него совсем не болит спина. Было только покалывание в правой ноге – поначалу даже приятное, но с течением недель оно разрасталось в крещендо, – в течение дня, когда работал, он мог его игнорировать и иногда даже забывать про него. Только ночью, когда он и без того не спал, оно его мучило.

Ханнеса не удивило, что его тело стало сдавать, и он пытался не нагружать себя больше, чем необходимо. У всякого более или менее опытного носильщика клавиров были проблемы с коленями, спиной, плечами и пахом. Только у Боша, казалось, межпозвоночные диски были сделаны из стали. Ханнес купил себе жёсткий матрац, на котором легче было лежать, каждое утро растягивал поясницу, хотя это ничего ему не давало, проглатывал с первым кофе восемьсот миллиграммов ибупрофена и потом растирал всю ногу обезболивающим тигровым бальзамом, пока у него не начинали слезиться глаза. И потом продолжал таскать свою сторону груза.

Себастиан Блау как раз только опомнился от своего второго инфаркта и пытался «катить более спокойный шар»: ел меньше жевательного мармелада, а в остальном всё делал как обычно. Боша и Ханнеса он в то утро распределил на Гартунг-штрассе: «стейнвей» (пианино, не рояль), модель К-132, частные лица, фамилия Траутман, обычный переезд, благосостоятельный район, возможна купюра в качестве чаевых. Будничный заказ на день, который начался как любой другой, а закончился тем, что посторонняя женщина уложила Ханнеса в постель.

Траутманы жили в самом высоком доме на этой улице, сияюще белом, фасад ослеплял в солнечном свете. Дом был реновирован с таким великолепием, что Ханнес не сомневался: будет лифт, что ввиду покалывания в ноге сделает несколько приятнее день, а главное – последующую ночь. Утром ему пришлось проглотить двойную дозу болеутоляющего, чтобы быть в форме, и это его немного тревожило.

Бош уже несколько дней дёргал его за ухо и говорил:

– Ты хромаешь. Что это с твоей задней ногой?

Но Ханнес менял тему, потому что не хотел даже думать о жизни без своего лучшего друга Боша и перспективы придавать старым роялям новую гармонию. Если он больше не сможет поднимать их наверх, то не сможет и тайком настраивать их на уединённых лесных парковках.

Бош и Ханнес поехали наверх на лифте. Бош позвонил, вскоре дверь открыла женщина: чёрное платье, чистые кроссовки, дуновение духов «Молекула 01», рослая, прямая, крепкое рукопожатие.

– Привет, я Лео.

Длинные волосы медового цвета строго подобраны, поблёкший загар – как после отпуска в Южной Франции, белозубая улыбка, которая лежала на её лице, как тонкая корочка льда. Ханнесу понравился её голос.

Такие пианино, как у Леонии Траутман, Ханнес то и дело заносил в детские комнаты, особенно в районе Альстера, чаще всего чёрные, но иногда и из розового дерева или амбры, и всякий раз надеялся, что мальчики и девочки смогут оценить, что будут выбивать свою Лунную сонату или «К Элизе» на инструменте, который стоит больше, чем он зарабатывает за год. «Стейнвей» Леонии Траутман был облицован деревом индийской яблони. В квартире громоздились аккуратно расставленные ящики для переезда, всё было так упорядоченно, что бросалось в глаза. Бош попытался завязать разговор:

– Этот свет, прямо фантастический.

Но Леония Траутман явно не питала к этому интереса. Она выработала для защиты от мужчин холодную элегантность. Бош сдался после двух следующих попыток (звёздчатый паркет, шницель в кафе «Леонар» за углом) и обиженно скрестил руки на груди. Тем более что она и так была, на его вкус, слишком безупречна, как он потом скажет.

Бош и Ханнес отнесли пианино вниз и простились с госпожой Траутман в новой квартире, которая находилась у «Лестницы в небо», вблизи Эльбы. Ханнес не знал этот адрес, что случалось редко после пяти лет переноски клавишных инструментов. Бош только сказал:

– Сейчас узнаешь.

«Лестница в небо» связывала пляж Эльбы с параллельно идущим выше Эльб-шоссе; головоломно крутые ступени, один из самых роскошных жилых кварталов города, где дома давно уже не продавались, а лишь передавались по наследству. Леония Траутман занимала верхний этаж фахверкового дома, крытого тростниковой крышей, с тяжёлыми кустами малины и красными пионами в палисаднике. Новая квартира не составляла и половины старой. Развод, подумал Ханнес. Почти уже повседневность для него, но Леония в её хрупком самообладании не была повседневной.

В дорогу она купила для Ханнеса и Боша кофе и сахарные французские хлебцы.

– Один из вас злоупотребляет тигровым бальзамом, мальчики, – сказала она на прощанье.

Они поставили пианино в самую просторную из трёх комнат на широкие светлые доски пола у окна. На короткий тихий момент они застыли там рядом, пили кофе и смотрели на серо-голубую Эльбу, что вяло текла внизу, каждый был погружен в свои мысли, которые в случае Леонии относились к предателю, с которым она была обручена. Бош думал о маленькой, недавно открытой закусочной, которая специализировалась на блюдах с оливковым маслом, на севере Альтоны, а Ханнес – о колонии муравьёв в своей правой ноге.

– На этом пианино должна была играть впоследствии наша дочь, – сказала Леония в тишине. Ханнес осторожно скосился на неё и увидел слёзы на щеках. Он стоял, одна рука на крышке клавиш, и боялся пошевелиться. Бош-то наверняка знал, что делать. Но Бош только взял пакет с печеньем, прошёл мимо Леонии и вытер ей большим пальцем левую щеку.

– Не сдавайся, девочка, – сказал он, это прозвучало непривычно грустно, и пошёл к лестнице.

Леония начала всхлипывать. Ханнес обнял её, потому что не знал, что ещё сделать, и почувствовал, как её слёзы промочили плечо его серого худи с капюшоном. И он стоял, вдыхая её женский аромат, который проникал ему в нос как чистый, металлический и сладкий. Он думал о невозможности утешить вообще хоть кого-нибудь на свете. Плачущая женщина висела на нём, как ребёнок, который что-то потерял. Он чувствовал её тепло. Утешить – это было, может быть, другое слово для обозначения «отвлечь». Исцеление было лишь в самих людях. Они должны были сделать что-то такое, что заменило бы им прошлое или хотя бы позволило забыть. К сожалению, такие мысли никогда не помогали самому Ханнесу. Он ведь сам был из тех – после того как потерял мать, свой дом, Генриха и Полину, – кто лишился единственного, что составляло для него какой-то смысл. Как смешна была эта тишина, думал он, и что бы он был за неудачник, если бы не сумел дать другому хотя бы столько утешения, сколько мог.

Он отлепил от себя её руки, подвёл Леонию к пианино, присел перед ним на корточки, выставив вперёд одну ступню, открыл крышку и стал играть – так, будто только вчера упражнялся – вторую часть 8-й сонаты Бетховена, Патетической. Инструмент был новенький, не разыгранный, струны ещё не привыкли к напряжению и были явно расстроены, но это был Бетховен, самый, может быть, великий утешитель из всех. Ханнес играл с закрытыми глазами, он слышал рядом с собой чужое дыхание. Скоро он почувствовал руку на своём плече и подушечки пальцев, которые искали его ключицу. На короткое время, в которое соната звучала в пустой комнате, Ханнес и Леония больше не были одни.

Когда он открыл глаза, Леония уже взяла себя в руки. Она кивнула, солнце блестело в слезинках, которые ещё висели у неё на ресницах. Он был благодарен, что она молчала. Он тоже кивнул ей, встал и заметил, что шесть минут, проведённые на корточках, были не очень хорошей идеей для его и без того уже выскакивающих межпозвоночных хрящей. В икроножной мышце Ханнес почти ничего не чувствовал, он подумал, что она онемела, встряхнул ногу, пошёл к лестнице. Споткнулся, попытался удержаться и скатился по первым пяти ступеням, прежде чем смог ухватиться за перила.

Леония бросилась к нему.

– Кровообращение? – спросила она.

– Я немного надорвался.

– Что ты имеешь в виду?

– Я больше не чувствую ногу.

– Онемела?

– Нет, нет.

– Ты это чувствуешь? – Она сняла с него ботинок и трогала носок его ступни.

– Да, уже чувствую.

– Что это значит?

– Вообще-то ничего.

– Тебе надо сделать МРТ.

– Ничего, обойдётся.

Она протянула ему руку:

– Я отвезу тебя в приёмную.

– Ты врач? Специалист по спине?

– Избави Бог. Пластика. Но моя лучшая подруга – ортопед. И если ты не хочешь ждать восемь недель МРТ, хватайся за эту руку помощи.

Спустя полгода, без каких бы то ни было действий со стороны Ханнеса, Лео и он стали парой. Он почти каждый вечер проводил у неё, у «Лестницы в небо», где она готовила «оссобуко» с мозговой косточкой, наливала в пузатые стаканы безалкогольный «примитиво» и заставляла Ханнеса вместе с ней делать психотерапевтические упражнения, при которых он чувствовал себя стариком. Спина у него не поправилась, но при помощи терапии облитерации, массажа и программы тренировки брюшного пресса, дополненной парой брутальных упражнений от Боша, Ханнесу стало настолько лучше, что он почти всегда чувствовал свою стопу, на лестнице больше не спотыкался и мог продолжать работать носильщиком музыкальных инструментов.

Своего бывшего жениха Леония за пять недель до свадьбы застала с другой. Приглашения на свадьбу были разосланы, даже белое шёлковое платье уже было сшито. Ханнес знал достаточно. Он кое-что понимал в несчастливой любви. В первые недели Леония так много говорила о Рихарде, что Ханнес почти не замечал, как они каждый день понемногу сближались.

До Леонии он – если не считать той единственной ночи с Полиной – провёл несколько безвкусных моментов с другими женщинами, но всякий раз после этого вставал, извинялся и уходил, чтобы посидеть где-нибудь у воды. Физическое удовлетворение было коротким и пустым, не таким, как с Полиной, не таким, как должно быть, и он пришёл к решению, что лучше жить одному, вопреки всем заверениям Боша.

Ханнес никогда не переставал думать о Полине. Он думал о ней всякий раз, когда какая-нибудь женщина, смеясь, прикрывала рот ладонью. Когда Бош ругался. Всякий раз, когда Ханнес видел в одной из множества квартир красивый ковёр, он хотел позвонить Полине, описать ей во всех подробностях структуру узора и услышать, что она на это скажет. Он видел её во сне – в счастливых снах и в кошмарах. Ханнес предавался тоске по Полине и тем самым одиночеству, но это одиночество уже давно не было болезненным, оно было лишь печальным. И оно уплотнилось в защитный панцирь. Кто одинок, тому нечего терять.

И тут появилась Леония.

– Мы просто подходим друг другу, – сказала она, когда её шёлковые, словно отутюженные волосы лежали у него на животе. И Ханнес, который считал невозможным, чтобы какая-то женщина могла такое думать о нём, с большим удивлением согласился. Впервые во взрослой жизни он чувствовал себя хорошо с женщиной, ему нравился её запах, он накручивал её волосы на палец и смотрел, как они снова распрямляются. Она не была Полиной. Это ощущалось совсем не так, как в ту ночь, которую Ханнес так часто вспоминал в своих мечтах во всех подробностях, что она уже не казалась правдой. Леония была жёстче, она контролировала себя, Ханнес иногда думал, что она избыточно чистоплотная. Её ключица была всего лишь ключицей, и она ни разу не укусила его за нижнюю губу. Но она была приятная, красивая, внимательная, и она просто была. Он вытеснял мысль, что заполняет для неё образовавшуюся пустоту – она ведь тоже её заполняла. И скоро ему уже не хотелось ночью сбежать.

После того как он сыграл для Леонии Бетховена на её пианино, врач-ортопед при помощи длинной иглы всадила Ханнесу в нижнюю часть спины двойную дозу противовоспалительного и прописала ему несколько дней постельного режима. Когда он после этого сидел на кожаном сиденье коньячного цвета в старом светло-голубом БМВ Леонии, она спросила, куда его отвезти и кто будет за ним ухаживать и ходить за покупками. Ханнес не хотел врать и промолчал. И в следующие пять дней Леония приходила к нему в квартирку над Рыбным рынком, что было ему немного неприятно.

– Какой интересный лифт, – сказала она при первом посещении и принесла большие коричневые бумажные пакеты, доверху наполненные в итальянском магазине деликатесов Андронако.

Она сварила Ханнесу спагетти, разобрала его пластинки в алфавитном порядке и убрала его квартиру, хотя он как мог отговаривался. Но осталось возвышенное чувство, что через Леонию ему теперь перепадает больше света. На пятый день она села к нему на матрац – за недостатком других сидячих мест, и рассматривала фотографию Полины, висящую на стене.

– Значит, это и есть твоя история? – спросила Леония и посмотрела на него.

Он знал, что она имела в виду. Она хотела знать, как это носильщик мог играть сонату Людвига ван Бетховена, да ещё и по памяти. Чего он не знал, так это как ей объяснить, кем он когда-то был. Как рассказать ей про торфяник, про голубого журавля на садовом сарае, про такую мать, как Фритци Прагер, про изъеденное червями пианино в столовой и про старика Хильдебранда так, чтобы это не прозвучало как сказка, и как это всё могло быть не ложью, если не упомянуть Полину? Он был уверен, что Леония Траутман потеряет всякий интерес готовить для него макароны по-арабски, если он расскажет ей о юной женщине из его прошлого, которую он обманул и из-за этого потерял, но всё-таки надеялся на её возвращение, и рядом с которой Леония бледнеет как красивая, но не оказывающая влияния на ход вещей падающая звезда, метеорит.

Ханнес посмотрел на Леонию и промолчал.

– Это был Бетховен? – спросила она.

– М-м-м.

Она кивнула и положила ладонь на его ступню.

– Я думаю, мне не надо об этом говорить, – сказал он и сощипнул пару пушинок с подушки, для которой ему уже пора было обзавестись, наконец, наволочкой. Леония смотрела в окно, там прожекторы порта освещали ночь, и улыбка стёрлась с её симметричных черт.

– Каждый человек заслуживает хотя бы одной тайны, – сказала она, и Ханнес понял, что они заключили пакт, который распространялся не только на него, но и на д-ра мед. Леонию Элизабет Траутман.

Леония не прервала контакт, Леония приглашала, Леония готовила еду, Леония делала подарки, Леония покупала билеты на концерт, Леония заказывала столик в хороших ресторанах, Леония, казалось, всегда точно знала, что делать. Она была на десять лет старше Ханнеса (и это ему нравилось) и работала пластическим хирургом в маленькой частной клинике на западе Гамбурга (что его совершенно не интересовало). Она была обязательной, надёжной, пунктуальной, у неё на теле не было волос, вечерами она накладывала на лицо питательные маски и никогда не пила много. Не путалась в падежах. Когда Ханнес ночью лежал рядом с ней и наблюдал, как бесшумно она спит, он спрашивал себя, чего этой женщине надо от него – человека без средств, почти инвалида, носильщика мебели. Скоро она пресытится, потому что он не вписывается в её надёжную, ясную жизнь, не подходит к её сашими-вечерам у Хенсслера («Сегодня я себя побалую»), к её отпускам в Аржелес-сюр-Мер («Всегда тоскую по этому месту») и к вечерам на торговой улице Нойер Валль («Ненавижу шоппинг»). Он уважал её правила, был аккуратным, когда бывал у неё, использовал маленький вентиль, когда принимал душ, и позволял её уборщице стирать и гладить свой серый худи с капюшоном. Он не понимал Леонию, но старался быть внимательным, когда она говорила, и целовать её туда, где прикосновение его губ заставляло её содрогаться. Иногда, набравшись смелости, он ерошил её тёмные волосы, как ребёнок, и не мог налюбоваться, какие они длинные и тонкие и что она позволяла ему это делать.

Бошу Леония нравилась. Она могла держать его в страхе сильнее, чем большинство других людей, а причина была в том, что она хорошо готовила, годилась в профессионалы и затыкала ему рот макаронами тальятелье и тушёным мясом. После одного из таких вечеров, когда Леония удалилась к себе в рабочую комнату с последним стаканом чайного гриба и, сидя на своём кресле «гранд репос» читала статью о нарушениях заживления ран, Ханнес и Бош спустились к Эльбе. Группа датских туристок развела там запрещённый костерок. Ханнес и Бош смотрели в огонь, слушали пение этих рыжих девушек под гитару, и Бош наконец спросил:

– А Поли вообще-то знает про неё?

Ханнес сделал большой глоток из своей бутылки пива.

Бош познакомился с Поли, когда та однажды без предупреждения заявилась в бюро «Транспорта-форте», потому что летела через Гамбург в Нью-Йорк. Бош был так воодушевлён, что Ханнес потом всё ему рассказал в пивной под названием «Коралл». Как Ханнес её предал, как с тех пор они с Полиной хотя и были в контакте, но редко и поверхностно. Как Ханнес потом письменно и устно извинялся, как он пытался объяснить ей, что боялся играть и поэтому не мог подать заявление в Лондон, и как Полина ответила, что она его понимает и прощает, хотя он знал, что разбил нечто такое, что никаким извинением назад не склеишь. Ханнес всё ему рассказал, кроме нескольких деталей из одной ночи. Ещё никогда Ханнес не говорил так много за один раз, Бош его слушал и однажды в утренний час сказал:

– Мне кажется, я её теперь тоже люблю.

Хотя Ханнес совершенно точно ни разу даже не заикнулся о любви, Бош увидел его удивлённый взгляд и сказал:

– Трагическая любовь, фантастика, она всегда самая сильная.

Потом Поли ещё раз заезжала в Гамбург после окончания своей учёбы по истории искусств. Она непременно хотела сходить потанцевать в клуб «Молох». Она использовала английские слова, которых Ханнес не знал, она похудела, жила с двумя ирландскими подругами в одной комнате в отеле, и зрачки у неё были такие большие, во всю радужку. На её руках Ханнес заметил новые татуировки.

В «Молохе» было шумно, музыка причиняла боль, люди много говорили, но всё мимо друг друга, и Ханнес не мог вынести чувство, что Полина потеряла что-то такое, чего он не понимал. Он и Бош ушли оттуда пораньше. Когда Полина в середине следующего дня спросила, не хочет ли он пойти поесть блинов с ней и её подругами, он соврал ей, что должен работать.

– Ты опять спишь с открытыми глазами? – спросил теперь Бош у него, сидя у костра, когда датчанки перестали играть на гитаре.

– Что-то мне холодно, – сказал Ханнес.

– Я заеду за тобой завтра в семь, – сказал Бош. – Иди, а я ещё тут побуду.

Он мечтательно смотрел в сторону гитаристки.

Ханнес прошёл несколько шагов в сторону дома Леонии. Он был благодарен, что эту ночь ему не придётся провести одному в койке над Рыбным рынком, где он, пожалуй, пролежал бы без сна до рассвета. Он надеялся, что судьба ещё подарит ему немного времени, на сей раз, пока снова не случилось что-нибудь плохое. Леония уже спала. Он лёг к ней, обнял и пытался не разбудить, что ему, конечно, не удалось. Она была тёплая, от неё пахло кондиционером для белья. Он прижался головой к её спине и был даже довольнее, чем ещё ожидал от жизни.