После того как Бош и Ханнес проработали вместе несколько недель, Бош разбил о перила лестницы профильный кант на крышке рояля «штейнгребер». Бош отводил душу, ругаясь по-турецки, что Ханнес довершил своим хиярим оглу, то есть хренов сын. После этого Бош отставил свою сторону рояля и отстегнул ремень. Он поднялся на восемь ступеней выше к Ханнесу и так горячо схватил его за шиворот, что Ханнес чуть не скатился вместе со «штейнгребером» на первый этаж. В фургоне Бош приклеил профильный кант на место и позднее не упомянул об этом владельцу ни словом.

Боша прозвали Бошем, потому что он делал свою работу с выносливостью бура этой качественной немецкой марки. Он любил женщин, как польские католики любят своих святых, тех ведь тоже не бывает достаточно, только любовь Боша, кажется, носила куда более мирские черты. Он любил их всех, по крайней мере, Ханнесу так казалось, потому что у Боша был талант в каждой женщине найти что-то такое, что делало её неповторимой, ценной, а главное – желанной. И он любил порассуждать об этой любви. Однажды он прочитал об этом особенно проникновенную лекцию, когда вскоре после начала их совместной работы они поехали в Вильгельмсбург, чтобы съесть одно определённое блюдо на оливковом масле. Блюда на оливковом масле, дескать, являются высоким искусством ближневосточной кухни. Лёгкая, свежая тарелка со множеством овощей: стручковые бобы, сваренные в томатах, поджаренный с нарубленным чесноком шпинат, цветки цуккини, начинённые сыром фета и фисташками, – и всё это сдобрено капелькой оливкового масла.

– Ничего не имею против шаурмы, – сказал Бош, – хорошая шаурма может завести тебя далеко, но сравнивать шаурму с оливковомасляным блюдом – это приблизительно как сравнивать ламборджини с колбасой на колесах.

В тот день в Вильгельмсбурге Бош съел полную тарелку риса с горкой долмы – бараньего фарша, завёрнутого в виноградные листья. Он несколько раз сказал «как у моей матери» и без перехода огласил, что его так восхищает в женщинах. Чтобы сразу и навсегда с этим покончить: это не красота. Красота, сказал он, банальна.

– Посмотри на этих моделей.

Маленькие носики, высокие скулы, плоские животы, всё это, конечно, хорошо, но в конечном счёте красивые женщины, хоть блондинки, хоть медно-рыжие, в своей красоте одинаковы. Одна, почитаемая Бошем, а у Ханнеса вызывающая скорее растерянность, французская дипломатка, «плейель» которой Бош доставлял в её пентхаус на Старой Рабенштрассе, объяснила ему, что у французов для таких женщин, как она, есть выражение jolie-laide. Это звучит изысканнее, чем оно есть, когда знаешь французский, в переводе же это означает: красиво-уродливая.

Jolie-laide отличаются чужеродностью, близко поставленными глазами, большими носами, улыбкой с дёснами, с сильными бёдрами – эти якобы ошибки есть выражение того, что человек добивается превосходства не в одинаковости, а в отличии. Женщины, которые пожалованы в jolie-laide, не бывают избраны королевами бала и не рекламируют косметику. Но по ним сходят с ума, потому что к ним развивается такая тяга, которую ничем не объяснишь. Для jolie-laide Шекспир писал свои сонеты, сказал Бош, и Ханнес не мог не спросить, когда и по какому случаю этот медведь мог прочитать хоть один сонет. Бош был так увлечён, что даже забыл про еду. Он ничего не имеет против красоты, её он тоже фантастически любит, но jolie-laide, сказал он и вздохнул, он почитает. Ради них становятся убийцами, для них сочиняют симфонии.

У Ханнеса пробежали мурашки по коже.

– Чудесные чудовища, – сказал Бош, – Кара Делевинь, Софи Коппола, Паула Бер, Адриен Броди, Джулия Баттиани.

Ханнес подумал о прежнем, об одной бессонной ночи с Полиной в мраморном доме и о моментах на восточном ковре в квадратах солнца. О её лице, в котором, казалось, всего было немного с избытком – губы полноваты, глаза великоваты, скулы крепковаты, брови густоваты – а всё вместе было просто превосходно. Не говоря уже о том, что никто не мог так хорошо слушать, так хорошо расспрашивать, так весело смеяться и давать Ханнесу такое чувство, что он в порядке. Бош облёк в слова то, что было для него желанным в Полине и что он чувствовал только сильнее с каждым днём, что они были порознь.

Бош заговорщицки и счастливо кивнул, притих и потом сказал:

– Ешь свою долму, мой юный друг, тебе нужны протеины.

В этот день они должны были перевозить «стейнвей» с Изе-штрассе на Бисмарк-штрассе, по прямой всего несколько сотен метров. Ханнес уже знал, что для улицы Бисмарк-штрассе в районе Аймсбюттель у носильщиков роялей в ходу название «Пиано-штрассе». Блау как-то сказал, что больше нигде в Гамбурге пианино не стоят так кучно, как в этом районе. С большой вероятностью это и на сей раз окажутся квартиры в домах старой постройки, что означает высокие потолки и просторные лестничные клетки, и с большой вероятностью хотя бы одна из квартир окажется на верхних этажах, потому что люди, которые могут позволить себе концертный рояль, предпочитают жить как можно выше, чтобы больше света падало на их красивую мебель. Соответственно Ханнес был озабочен этим по причине всё усиливающихся в последние дни болей в спине.

Когда Бош по своей привычке поставил машину в зоне абсолютного запрета стоянки, он посмотрел на Ханнеса и сказал:

– Расслабься, заячья твоя голова! «Стейнвеи» же из самых лёгких. Если надо, я и один унесу.

– И что, тебе случалось носить одному?

– Рояли нет. Но миниклавир было дело. Правда, мне не понравилось.

Квартира оказалась на шестом этаже, без лифта. Дверь открыл мужчина в костюме, волосы зачёсаны назад, движения экономные, губы тонкие, он переводил взгляд с Боша на Ханнеса. На латунной табличке на двери значилось гравированное: «Дафне и д-р. юр. Альбрехт Хирткамп».

Бош придерживался мнения, что большинство их клиентов – замечательные, дружелюбные люди, симпатизирующие носильщикам роялей. Если и бывали проблемы, то скорее с мужчинами, чем с женщинами. Мужчины с их культивированной самоуверенностью и высоким давлением просто чаще были недовольны. Особенно осторожными приходилось быть с тремя группами профессий: с врачами, преподавателями разного рода и адвокатами (особенно неуспешными). Адвокаты любили спускаться по лестнице рядом с носильщиками и мысленно уже формулировали письменную жалобу, если был поцарапан дверной косяк или, Господь не приведи, сам инструмент.

Д-р. юр. Альбрехт Хирткамп был как раз адвокат, о чём Блау ещё с утра предупредил Боша.

В качестве приветствия Хирткамп сказал:

– Я жду вас уже полчаса.

– Нам надо было поесть, – сказал Бош, как будто это служило извинением, понятным каждому.

Адвокат привёл носильщиков в гостиную, где в осеннем свете высился рояль, какого Ханнес ещё никогда не видел. Его чернота, казалось, блестела глубже, ножки были изящнее, чем у «стейнвеев», которые до сих пор приходилось держать в руках Ханнесу. Клавиатура была открыта, и Ханнес подошёл глянуть на молочно-белые клавиши, которые казались матовыми.

Бош присвистнул.

– Слоновая кость, – сказал адвокат. Он провёл рукой по крышке инструмента. – Девятнадцатый век. Раньше стоял в летней резиденции семейства фон Роон в Померании. Натуральный шеллак. Нынешние «стейнвеи» облепляют полиэстером. Шеллак стоит целое состояние, и теперь к нему больше не прибегают.

Мужчина сел на табурет и взял пару аккордов, двигался он при этом грациозно и драматично, но его игра была на уровне школьника средней одарённости. Инструмент был тише, чем Ханнес привык слышать, он звучал глухо и, к его разочарованию, просто ужасно. И дело было не в том, что адвокат безбожно ошибался, а в самом рояле.

– Очаровательно, не так ли? К сожалению, струны разболтались, – сказал Хирткамп, когда закончил игру.

Ханнес удивлялся, что все всегда говорили про расстроенные струны, хотя на самом деле расстроен был резонатор.

– Почему он так звучит? – спросил Ханнес, и Бош удивлённо оторвался от обрамлённой фотографии на комоде. До этого дня Ханнес ни разу не заговаривал с клиентом по своей инициативе.

Адвокат пожал плечами.

– Как я уже сказал, это девятнадцатый век. Просто отыграл своё. Кончился. Но у меня так и так нет времени на нём играть. Поэтому рояль для меня скорее объект исторической эпохи, чем музыкальный инструмент, – сказал мужчина. Бош, стоя за спиной Хирткампа, закатил глаза и сделал движение, словно его сейчас вырвет в вазу с белыми лилиями. Ханнес едва устоял перед соблазном сесть за рояль, нажать на клавиши средней части и прислушаться, что именно звучало не так, но Бош уже бросил ему второй конец ремня и сказал:

– Поехали.

Когда спускались по лестнице, Ханнес мысленно погружался в звучание «стейнвея» в своих руках. Он думал о Jolie-laide. Воспоминание о Полине, которое обычно вытеснялось работой и болтовнёй Боша, теперь целиком заполнило голову Ханнеса. На уровне второго этажа Ханнес оступился. Верхний край несомого «стейнвея» пошатнулся, и не успел Бош, выругавшись, взять на себя весь вес, как крышка чиркнула по стене лестничной клетки, выкрашенной в цвет яичной скорлупы. Откололся кусочек шеллака величиной с кончик подушечки пальца. Обнажилась кленовая древесина девятнадцатого века.

– Всё в порядке? – крикнул сверху адвокат.

Бош глянул на Ханнеса, кивнул и крикнул:

– Всё тип-топ, маэстро!

И тихо добавил:

– А теперь быстро.

Они слаженным шагом донесли рояль до земли. Бош отбуксировал сторону с облупившимся лаком в заднюю часть фургона и накрыл инструмент тёмно-зелёным транспортировочным покрывалом как раз в тот момент, когда адвокат ступил на тротуар. Бош поднял большой палец вверх и сказал:

– До встречи на Бисмарк-штрассе, господин доктор.

У Ханнеса по спине стекал холодный пот. Адвокат на него пожалуется. Блау вышвырнет его в тот же день, страховка там или не страховка. И поделом будет Ханнесу. Бош тихо пробормотал что-то по-турецки, потом поехал и свернул налево, хотя Бисмарк-штрассе находилась справа.

– Хирткамп, доктор юр., – сказал он, припарковав машину, и засмеялся. – Ты видел фотографию его жены? Дафне. Зубы? Фантастические.

Оба вышли из кабины и поднялись в кузов. Бош прихватил из «бардачка» чёрный флакончик, лак для ногтей, дешёвый продукт из дискаунтера и закрасил им облупившееся место.

– Старый трюк Джулии. Никто не замечает. Мы поставим его так, что в следующий раз он пройдёт мимо этого края только года через два.

Когда они уже снова сидели в кабине, Ханнес тихо сказал:

– Спасибо.

Бош только пожал плечами и произнёс:

– Доктор юр.

В следующие недели и месяцы Ханнес с пробудившимся любопытством вбирал в себя все, что находил и мог уместить в своих мозгах, о роялях. Знакомый продавец из книжного магазина «Людерс» добыл для него потёртый, пропахший каминным дымом экземпляр Иллюстрированного словаря музыкальных инструментов, в котором педантично были изображены и наименованы все отдельные части рояля. Ханнес выучил книжку наизусть, как студент-медик учит анатомию. Когда ему с Бошем приходилось транспортировать инструменты на ремонт к фортепьянным мастерам, Ханнес осматривался там, сколько мог. Он сидел среди дощечек в мастерской, слушал мастеров и чертил пальцем по древесине ореха, пирамидального красного дерева, сахарного клёна, вишни, индийской яблони, пока не понял, что всё это служило лишь декоративным целям и потому не играло роли, поскольку резонатор, который представлял собой что-то вроде души рояля, делался исключительно из еловой древесины с тонкими годовыми кольцами.

Блау скоро стал доверять почти все перевозки старых инструментов Ханнесу и Бошу, потому что крышки у этих роялей были сделаны из массива древесины и были легче, чем эти новые, проклеенные волокнистые плиты, спиноломные по тяжести. Ханнес носил старые «эрарды», дряхлые «блютнеры», отыгравшие своё «бехштейны» и дребезжащие «плейели». Однажды они везли из Люнебурга «безендорфер» с мозаикой из тика.

Вдоволь наслушавшись фортепьянных мастеров и прочитав дюжину книг, он знал, что адвокат со своим стотридцатилетним «стейнвеем» хотя и с большим убеждением рассуждал о звучании инструмента, но всё же молол чепуху. Инструмент отнюдь не пришёл в негодность. Может, клей давно разложился, и корпус инструмента когда-то распадётся. Наверняка настроечные винты больше не держали так крепко, как у новенькой «ямахи», и фильц молоточков уже износился, если Ханнес правильно помнил звучание инструмента, особенно в середине клавиатуры и на оскорбляющем слух звучании контроктавы С1. Но, несмотря на все эти старческие явления, у инструмента был характер, какого никогда не будет у «ямахи», склеенной роботами. В тихом звучании старого рояля заключалась совершенно особенная сила. Однако это звучание было серой областью, которая была ближе к игре, чем хотелось бы Ханнесу. И как же подобраться к этому звучанию вообще? Он же вылетит, стоит ему только тронуть клавишу или струну, если кто-то его застукает и донесёт на него Блау. Несмотря на эти аргументы и вопреки здравому рассудку, Ханнес Прагер ещё в первый же год своей работы в «Транспорте-форте» поехал в Берлин, где его никто не знал, и с колотящимся сердцем купил в специализированном магазине фортепьянных мастеров «Айзенхаммер» в Шарлоттенбурге камертон и интонатор с иглами.

Когда спустя пару недель они с Бошем должны были перевезти изъеденный червями, слегка пахнущий шампиньонами рояль на свалку Ротенбурга, Ханнес попросил Боша вместо этого занести инструмент в маленькую квартиру Ханнеса над Рыбным рынком. При этом он не мог смотреть на Боша. Они уже подружились, и, может быть, основой этой дружбы, как это часто случается, было то, что они проявляли понимание к вранью друг друга. Единственный раз, когда Ханнес был дома у Боша, в холодном, перестроенном складском помещении вблизи железнодорожных путей на Харбург, он увидел прислонённую к стене картину, на которой отчётливо была видна подпись Игнасио Сулоага. Ханнес не задал ни одного вопроса, ведь Бош обошёлся с ним, к сдержанному удивлению Ханнеса, как с младшим братом.

Бош, должно быть, уже давно догадывался, что инструменты для Ханнеса были не просто деревянными ящиками, которые надо было перетаскивать с места на место. Он не раз поглядывал на Ханнеса с любопытством и задумчивостью, когда тот дольше, чем надо, смотрел в механику, когда он, задумавшись, подпевал колеблющейся струне, и однажды – когда он приложил голову к вишнёвой древесине старого «безендорфера», закрыл глаза и очень мягко нажал на две-три клавиши.

Теперь, когда Ханнес попросил Боша о помощи, он открыл внутри себя пространство, которое годами держал закрытым. Бош посмотрел на него. Потом пожал плечами, снова опустил их и сказал:

– Я думаю, пресс для мусора не хватится такой потери.

Несколько молоточков рояля, которые вскоре наполнили спальню Ханнеса, были настолько разрушены, что никто бы не смог извлечь из них хорошего звука. Ханнес испортил фильц молоточков в своих усилиях разрыхлить этот фильц интонирующей иглой и снова добиться мягкости звука. За годы сила удара расплющила фильц. Отпечатки струн тянулись по фильцу, как борозды. Ханнес колол в эти борозды, и это заставляло струны звучать так, будто фильц заменили ватой. Ханнес научился колоть сбоку. Он неделями мучился с этим, пока не купил дорогой, сделанный из карбона, удивительно лёгкий молоточек для настройки, который так и лёг ему в руку. Ханнес так долго возился с колебаниями, пока кончики пальцев не почувствовали, сколько надо для того, чтобы привнести тон туда, где он должен был колебаться по всем правилам западного учения о гармонии. Несколько месяцев Ханнес терзал останки рояля у себя в спальне – в постоянном страхе, что соседи вызовут полицию из-за шума, – а потом расчленил инструмент, как труп, и его части ночами выносил вниз и бросал в Эльбу.

Летом его второго года работы носильщиком один заказ привёл Ханнеса и Боша в виллу в Отмаршене, неподалёку от мраморного дома отца Ханнеса. Заказ был такой: забрать рояль и доставить в порт, где специальная служба его профессионально упакует и погрузит на судно с неизвестным маршрутом, «вроде как в Аргентину», сказал им Блау.

Женщина, открывшая им дверь, заранее испекла лимонный пирог, потому что гости так редко бывают у неё в доме, после чего Бош, который любил пироги, лимоны и бабушек, обнял женщину и крепко держал её, так что у неё порозовели щеки. Она носила слуховой аппарат бирюзового цвета, была очень приветлива и рассказала им, что рояль принадлежал ещё её матери и некогда стоял на озере Мюггельзее в Берлине. Кроме того, она была глуха, как оберфельдфебель артиллерии на пенсии.

Рояль ждал, хорошо сохранившийся и свежепротёртый мягкой водой с уксусом, перед книжным стеллажом во всю стену в библиотеке виллы. Он был произведён на мануфактуре Шидмайера, как Ханнес прочитал на раскрошившемся золоте витиеватой надписи на внутренней стороне крышки. Древесина была так сильно марморирована, что Ханнес заподозрил в материале розовое дерево. Редко ему случалось видеть такую красоту.

Бош наблюдал за Ханнесом, как тот поднимал крышку рояля и заглядывал в механику, а затем прокричал старой даме:

– Вы не будете против, если мы с вами, такие красивые, предадимся этому лимонному пирогу, а мой юный друг тем временем подготовит рояльчик к перевозке?

Женщина точно расслышала слова «лимонный пирог», с облегчением улыбнулась и взяла Боша под руку. Покидая комнату, он обернулся к Ханнесу и кивнул ему. Ханнес ответил ему тоже кивком.

Он достал из рюкзака интонирующие иглы и молоточек для настройки, которые он носил с собой уже несколько недель, завёрнутые в старое полотенце. И приступил к работе.

Когда через час Ханнес сидел за кухонным столом виллы и с колотящимся сердцем поедал кусок лимонного пирога со сметаной, не жуя, в нём что-то ликовало. Рояль Шидмайерской мануфактуры, который поначалу звучал как ошибка, теперь звенел как колокольчик, на низких тонах обнимал, а в дисканте пел с почти болезненной ясностью. Сыграть на нём концерт не получилось бы, для этого инструмент был слишком тихий и хрупкий, и струны могли бы порваться, но каждый тон звучал так, как надо. Это наполнило Ханнеса таким покоем, какого он давно не испытывал, и на какой-то момент его жизнь стала почти сносной.

Следующий старый рояль несколько недель спустя, «стейнвей-О» 1921 года, отделанный красным деревом, был расстроен даже ещё хуже, однако владелец не был ни глухим, ни пирога не испёк. Ханнес оставил молоток для настройки в полотенце и, разочарованный, понёс рояль по лестнице вниз. Вскоре после туннеля под Эльбой Бош свернул на уединённую парковку и спросил:

– Ну что, мне можно будет посмотреть?

И Ханнес кивнул.

В следующие годы Ханнес настраивал дюжины старых роялей и пианино, иные из них были безнадёжны, потому что всё новое пришло бы в колебание, а старая дужка разлетелась бы от напряжения, но другим инструментам и их ни о чём не подозревающим владельцам Ханнес возвращал былое благозвучие. Он подпиливал гребень молоточка и распушал иглой фильц. Никто, кроме Ханнеса и Боша, не знал, что происходило в тени белого фургона, когда в отдалённой дубраве и на полевых парковках гамбургских земельных угодий то и дело звучала снова приведённая в действие струна рояля. Никто не замечал, что перевозка старого инструмента теперь иногда длилась на целый час дольше, но клиенты звонили в «Транспорте-форте» всё чаще и восторгались:

– Очень хорошая перевозка, безупречно, молодые люди – это что-то особенное, – но пусть приезжают опять в любое время. Пять звёзд».

И Блау думал про себя, что он ведь всегда знал: некоторым людям лучше дать шанс, чем отказать, и у него, Себастиана Блау, исключительно верная рука в наборе своих носильщиков.