Глава 8

Происхождение этоса

Механизм возникновения этоса аморального фамилизма сложен и состоит из множества взаимодополняющих элементов. Важнейшее место среди них занимают ужасающая бедность региона и униженное положение всех тех, кто занят физическим трудом, подробно рассмотренные в третьей и четвертой главах; это, так сказать, каркас всей системы причин. Но при этом велика роль и других ее элементов.

Один из них – также, судя по всему, принципиально важный – это всепроникающий страх преждевременной смерти. Как уже было показано ранее, жители Монтеграно с чрезвычайной тревогой смотрят в будущее. Особенно сильно они боятся, что заболеют и умрут, оставив детей «на улице», или что заболеют и умрут их дети. Из шестнадцати жителей Монтеграно, прошедших ТАТ, пятнадцать рассказывали о внезапной смерти ребенка или кого-то из родителей. Всего таких историй было 45. Подобная одержимость этой темой необычна – из десяти прошедших тестирование крестьян с севера Италии лишь двое рассказали (по одной истории) о внезапной естественной смерти, а из тридцати канзасцев она фигурировала у двенадцати человек (на которых приходится шестнадцать таких историй).

На одном из рисунков, которые предлагались тестируемым, мальчик рассматривает лежащую перед ним на столе скрипку.

Одиннадцать из шестнадцати жителей Монтеграно решили, что мальчик – сирота; восьмерым из этих одиннадцати показалось, что он нищий попрошайка, одному – что он умирает от голода, одному – что с мальчиком жестоко обращается его скупой дядя, и одному – что это никому не нужный внебрачный ребенок. Из жителей севера никто не счел мальчика ни сиротой, ни нищим; большинство увидели в нем честолюбивого парня, который мечтает стать скрипачом. Из тридцати канзасских фермеров он также никому не показался сиротой или нищим (хотя пятеро и назвали его «бедным»); тринадцать сказали, что мальчика заставляют учиться игре на скрипке против его воли.

В том, что жители Монтеграно настолько одержимы страхом умереть раньше времени и оставить детей «на улице», нет ничего удивительного. До того как после Второй мировой войны широкое распространение получили антибиотики, смертность в коммуне была очень высока – она никогда не опускалась ниже 15 смертей на 1000 человек в год, а в иные времена, возможно, достигала 40–50 на 1000. Еще совсем недавно ребенок с большой вероятностью лишался одного или обоих родителей прежде, чем достигал совершеннолетия.

Но дело не в одной только высокой смертности. Бедность в Монтеграно была (и остается) такой безысходной, что родители не могли обеспечить детям средства существования на случай своей смерти. Сирота был почти всегда обречен на нищенство.

Многие из тех, кто в наши дни боится, как бы их дети не осиротели, сами росли сиротами. Других воспитывали отчимы и мачехи. Всего несколько лет назад ребенок, который вырастал с родными отцом и матерью, считался настоящим счастливчиком.

Даже при двух живых родителях детей с ранних лет отправляли (и по-прежнему отправляют) прислугой или в ученичество к чужим людям, чтобы они сами зарабатывали себе на жизнь. Жестокий padrone – такая же привычная для жителя Монтеграно фигура, как злые отчим, мачеха и сводные братья и сестры.

О важности такого детского опыта можно безошибочно судить по многим автобиографическим рассказам жителей Монтеграно. Прато, например, едва помнит своего отца, который умер, когда он был еще маленьким. Его мать снова вышла замуж и, по словам Прато, с детьми от второго мужа обращалась намного лучше, чем с рожденными в первом браке. В 11 или 12 лет его отправили в услужение. Воспоминания Прато о следующих годах его жизни – это рассказ о бесконечных мучениях: он пас скот под зимними дождями, ходил в лес за хворостом по глубокому снегу, постоянно голодал. Сводная сестра, с которой у него потом на всю жизнь испортились отношения, гоняла его палкой.

Жена Прато помнит, как в раннем детстве мачеха выставляла ее с сестрами из комнаты, чтобы спокойно покормить молоком и яйцами своих собственных детей. Ее с сестрами кормили одним хлебом, и тем часто не вдоволь. В шесть лет ее послали работать служанкой в Калабрию. Там она каждое утро должна была натаскать домой воды из колодца. «Пусть лучше мои дети умрут, чем будут жить, как жила я», – говорит она.

У Марии Вителло мать умерла в 33 года, а отец – в 36 лет; после них осталось пятеро детей. Марию отправили в услужение к родственникам в Неаполь. Вот что она рассказывает о своем детстве:

Лучше всего я помню, что мною все помыкали и мало кормили. Еще меня часто били. Своих детей я тоже бью, но совсем слегка, если сравнивать с тем, как доставалось мне. Какие-то вещи, помню, повторялись снова и снова. Тетя посылала меня в лавку купить три четверти килограмма rachitelli [разновидность макарон]. Всю дорогу до лавки я, чтобы не забыть, повторяла про себя: «ракителли, ракителли». А когда приходила, почему-то просила vermicelli [другая разновидность макарон]. За обедом по тарелке макарон накладывали всем, кроме меня. Мне не давали ничего. Я вставала из-за стола голодная. Еще мой дядя иногда напивался и меня бил.

Отец Паскуалины умер за несколько дней до ее рождения. Ее мать снова вышла замуж и родила еще троих детей. Отчим был человеком добрым, но вскоре уехал в Америку. По прошествии времени он написал жене, чтобы она с детьми ехала к нему, и прислал денег. Мать Паскуалины продала дом и землю, купила одежду для путешествия и билеты на корабль. Но за восемь дней до отплытия отчим телеграммой велел им не приезжать. Если они приедут, объяснил он, хозяин его уволит. С тех пор от него не было ни строчки, а мать, как могла, в одиночку воспитывала пятерых детей. Из-за того, что ее надежды были так жестоко обмануты, она стала «нервной». «Наверно, никого – даже в те времена – не били больше, чем меня», – вспоминает Паскуалина.

* * *

И в других местах люди, конечно, переживали нечто похожее. На протяжении большей части истории и практически во всех уголках света родители имели все основания ожидать, что они умрут молодыми. Но нигде больше люди не стали от этого так бояться будущего, как боятся его в Монтеграно. Очевидно, таким образом, что на формирование местного этоса повлияли и другие обстоятельства.

Одно из таких обстоятельств – специфика структуры семьи. В некоторых обществах семья достаточна велика и сильна для того, чтобы смерть родителей не означала для осиротевших детей полной жизненной катастрофы. В случае с расширенной семьей, дети, потеряв родителей, сохраняют свою принадлежность к ней. Где-то к дядьям и теткам ребенок привязан не меньше, чем к отцу с матерью. Где-то (как, например, в случае мира в России прошлого столетия) он крепче всего привязан к общине в целом. В таких обществах потеря родителей не так страшна – о ребенке и без них есть кому позаботиться. Если ребенок испытывает сильную привязанность к расширенной семье или общине, его привязанность к родным матери с отцом может, соответственно, быть слабее. В этом случае смерть родителя становится для него меньшим эмоциональным потрясением.

За редкими исключениями (см. таблицу 11 в Приложении А) домохозяйства в Монтеграно состоят из членов одной нуклеарной семьи. Поскольку здешний ребенок живет отдельно от дедов, бабок, дядьев и теток, не считая их в полном смысле членами своей семьи, он – в отличие от ребенка, растущего в расширенной семье, – не ждет защиты, помощи и любви ни от кого, кроме родителей. Он думает, что если они умрут, он останется «на улице». В Монтеграно родственники не принимают сироту автоматически в свою семью: у них может не оказаться возможности или желания это сделать. А если и принимают, то часто на положение прислуги; даже если сироту не заставляют выполнять работу по дому, с ним никогда не обращаются, как с равным. Кого-кого, а Золушек в Монтеграно хватает.

Гипотезу о том, что исключительный страх перед будущим выработался у жителей Монтеграно под совместным действием двух факторов – высокой смертности и отсутствия расширенной семьи, – можно было бы опровергнуть, приведя пример сообщества, члены которого, выросшие в расширенных семьях, не меньше их боятся будущего (при этом отсутствие такого примера не может служить ее подтверждением). В провинции Ровиго на севере Италии расширенные семьи существуют уже на протяжении жизни нескольких поколений. Вот как их описывал путешественник в XIX веке:

Помню, как мальчиком полстолетия назад на осенних каникулах я совершал экскурсии по окрестностям Падуи, где свел знакомство с несколькими самобытными крестьянскими семьями… Эти семьи представляли собой не малые единицы, состоящие из мужа, жены и одного-двух детей, а большие патриархальные группы, соединение нескольких семей, связанных между собой узами крови, которые сообща обрабатывали арендованную землю. Обычно они брали ее в аренду всем родом и повиновались приказам своего предводителя, самого старшего среди них мужчины, отца, деда и прадеда множества поколений, представленных в этой общине. Что там было за изобилие детей! Стоило мне появиться на дворе, десятки их бросались ко мне со всех сторон, зная, что я могу научить их новым играм и наделить мелкими монетками. На всю огромную семью была одна общая кухня, на которой по очереди заправляли девицы и молодухи, словно сошедшие с полотен Тициана…

Некоторые из этих семей существуют по сей день. У десятерых крестьян, выросших в «родовых» семьях в провинции Ровиго, тематические апперцептивные тесты выявили полное отсутствие характерного для жителей Монтеграно страха перед будущим. Как показано в начале этой главы и в таблицах 3 и 4, приведенных в шестой главе, крестьянин с севера Италии не живет в постоянном ожидании несчастий и внезапной смерти.

Независимо от того, повлияли или нет «родовые» семьи на то, что крестьяне Ровиго не испытывают постоянной тревоги из-за возможной скорой смерти родителей, они, судя по всему, научили этих крестьян сотрудничать. В таких семьях отец (или, если его уже нет в живых, старший брат) организует трудовые ресурсы семьи и руководит всеми семейными делами. Раньше он правил по-диктаторски, а теперь прислушивается к мнению семейного совета, в который входят его сыновья и зятья. Подчиняясь главе семьи и семейному совету, каждый тут отвечает за свой участок общего хозяйства: один сын присматривает за скотом, другой продает произведенный продукт и т. д. Прибыль распределяется в соответствии с вкладом каждого, а если возникают споры, их разрешает глава семьи.

Потому ли, что они научились подчиняться групповой дисциплине в семье, или почему-то еще, крестьяне провинции Ровиго, в отличие от крестьян Монтеграно, способны трудиться сообща. Многие из них состоят в земледельческих ассоциациях, создают сыроваренные и другие производственные кооперативы.

* * *

Ответ на вопрос, почему у крестьян Монтеграно не развился институт расширенной семьи, следует, по всей видимости, искать в особенностях местной системы землепользования. Патриархальные или «родовые» семьи могли существовать только там, где крестьяне имели какие-то относительно гарантированные права пользования достаточным количеством земли. В долине реки По и в центральных областях Италии феодальная система прекратила существование задолго до объединения страны, а земля, соответственно, стала предметом купли-продажи. Многие крупные землевладельцы сохранили там свои поместья и активно занялись совершенствованием способов ведения хозяйства. Они обнаружили, что им выгодно сдавать землю в аренду большим крестьянским семьям на более или менее постоянной основе. Долговременное право пользования значительным участком земли побуждало крестьянскую семью не только заводить больше детей, чтобы ей хватало рук и без наемных работников, но также признавать главенство старшего мужчины, который планировал и направлял общую работу ее членов. Даже в наши дни «родовые» семьи преобладают среди арендаторов, выращивающих табак, рис, коноплю и другие культуры, требующие больших трудовых затрат.

Что до юга Италии, то на большей его части феодальная система почти в неизменном виде просуществовала до самых наполеоновских войн. Земля при ней оставалась неотчуждаемой собственностью церковной и светской аристократии. На протяжении XIX века феодализм постепенно сдавал позиции. Феодальные поместья выставлялись на продажу и часто переходили в руки земледельцев. После объединения Италии рост налогов вынудил многих мелких собственников, влезших в долги ради покупки земли, продавать ее тем немногим, у кого имелись средства на ее приобретение. В некоторых южных районах дворяне по-прежнему владели обширными землями, но, в отличие от крупных землевладельцев севера, они не жили в своих поместьях и к управлению собственностью интереса не проявляли. Кое-где землю у дворян выкупали частями – новые владельцы небольших наделов, как правило, не сдавали ее арендаторам, а обрабатывали руками наемных работников. Соответственно, у крестьян не было ни стимула, ни возможности приспосабливать семью к работе в крупном хозяйстве и управлению им. Между тем население росло, а мелкие хозяйства из-за разделов между наследниками становились еще мельче. Уже лет тридцать назад в Монтеграно почти не осталось хозяйств, достаточно крупных, чтобы прокормить большую, не нуклеарную семью. Как видно из таблицы 11 в Приложении А, в Монтеграно осталось всего 27 «родовых» семей, и все они, за исключением четырех, живут за пределами городка при обрабатываемых ими хозяйствах.

* * *

Сказанное выше помогает понять, почему жители Монтеграно с такой тревогой смотрят в будущее, но не объясняет при этом других составляющих их этоса, в том числе эгоизма, лежащего в основе всех отношений, кроме связывающих родителей с детьми, и склонности приписывать любые поступки человека воздействию внешних сил.

Отчасти прояснить эти вопросы способен рассказ, пусть и конспективный, о том, как жители Монтеграно воспитывают своих детей.

Рождение ребенка всегда празднуется как радостное событие, однако в семьях, где уже есть три или четыре ребенка, к малышу после первых восторгов будут, скорее всего, относиться со смешанными чувствами – особенно это касается старших сестер, на которых будет возложена значительная часть заботы о нем.

В крестьянских семьях ребенка немедленно после рождения начинают пеленать и пеленают первые пять-семь месяцев жизни. Двадцать лет назад младенца пеленали с ручками, теперь их оставляют свободными. Своего спеленутого ребенка крестьянка берет в поле, где, пока она работает, он лежит в корзине, подвешенной на дереве. Женщины из высшего класса обычно пеленают младенцев только на самых первых порах, а то и вовсе этого не делают.

Грудное вскармливание продолжается, как правило, один год, но если год ребенку исполняется в начале лета, мать обычно и дальше кормит его грудью, потому что в жару трудно найти пищу, от которой у него не случилось бы расстройства желудка. Бывает, женщина подолгу не отрывает младенца от груди, полагая, что это предохранит ее от нежелательной беременности.

В Монтеграно считается, что до двух лет ребенка бессмысленно приучать к горшку. Если маленький ребенок наделает на пол, родители могут показать, куда ему надо было сходить, но раздражаться и злиться никто не станет. В конце концов, к двум с половиной – трем годам дети «сами всему учатся».

Девочке еще нет четырех, когда ее начинают учить не задирать юбку. Мальчикам в таком возрасте уроков благопристойного поведения еще не преподают.

Даже нежеланные дети получают от родителей и старших братьев с сестрами много любви и ласки. Родители к ним в целом чрезвычайно снисходительны.

Тем не менее когда дети не слушаются – а бывает, что и когда слушаются, – их наказывают. Родители и учителя уверены, что время от времени отвешивая детям шлепки, они помогают им вырасти более «отесанными» и «лучше устроиться в жизни». «У нас правильно говорится, что „без битья из дитя толку не выйдет“ – вот матери и шлепают детей, потому что желают им добра», – сказала одна мать.

Родители, как правило, воздействуют на детей наказанием или угрозой наказания и почти никогда не прибегают к поощрению, не используют желание ребенка нравиться или, если ребенок постарше, его стремление сотрудничать на основе взаимного уважения. История, рассказанная в ходе ТАТ семнадцатилетней девушкой, интересна тем, что показывает, какой подход родители применяют обычно, а какой, скорее, в виде исключения.

Одна маленькая девочка ужасно плохо себя вела, не слушалась и постоянно злила свою мать. Та часто била девочку, потому что думала ее этим исправить, но девочка к лучшему не менялась. Однажды мать пообещала, что если девочка будет вести себя хорошо, она подарит ей красивую куклу. Маленькая девочка стала вести себя хорошо, и когда мать купила ей куклу, она повсюду ее с собой носила, не расставаясь ни днем, ни ночью, и с тех пор всегда слушалась свою мать. Теперь она уже выросла, вышла замуж и родила двоих собственных детей (7).

Иногда долго сдерживаемое крестьянином недовольство внезапно вырывается наружу и он срывает его на детях. Многие взрослые жители Монтеграно вспоминают, как жестоко их поколачивали родители. Теперь такие вспышки родительского гнева здесь сравнительно редки. Но так или иначе, большинство крестьян считает, что отдельные эксцессы не в счет, если в остальное время родитель относится к ребенку с любовью. Из двадцати восьми крестьян, которых спросили, какой мужчина лучше – который любит своих детей, но бьет их спьяну, или который на детей особо внимания не обращает, – двадцать один человек отдал предпочтение первому, шестеро – второму, а один не смог сделать выбор.

В воспитательных целях или просто забавы ради детей пугают историями про смерть и прочие ужасы. Насколько прочно такие истории западают детям в память, можно судить по следующей истории, рассказанной в ходе ТАТ одним молодым человеком:

На этом рисунке изображена смерть – в том виде, в каком ее описывали нам в детстве, чтобы напугать… И, кстати, вот что случилось с одним моим другом. Как-то вечером разговор шел про смерть, про то, как она безобразна, и про то, что иногда, перед тем как навсегда забрать человека, она является ему в зримом образе. Тот мальчик очень испугался смерти. А ночью ему приснилось, что смерть явилась ему, чтобы забрать его с собой. Он так перепугался, что потерял сознание, а потом два дня болел (15).

Детей безоговорочно принято считать существами наглыми, своевольными, эгоистичными, неблагодарными и охочими до злых проделок. За шалости их, конечно же, следует наказывать побоями, и тогда в конечном итоге ребенок скажет родителям спасибо за то, что они стольким ради него пожертвовали и наставили его на верный путь.

Излагая историю своей жизни, Паоло Вителло с огромным удовольствием описывает многочисленные детские проделки в духе Пиноккио. Он рассказывает, как в пять лет чуть не подпалил младшую сестру, когда попытался раскурить соломинку, как сигарету; как подговорил дядю зарезать барашка, принадлежавшего его отцу, а потом спрятал тушу под кроватью; как отец послал его в лавку за гвоздями, а он вместо них купил курительную трубку; как вместо травы, которую обычно ели кролики, он нарвал им ядовитых сорняков… За свои шалости Вителло бывал бит, но из его рассказа понятно, что и ему самому, и родителям они казались забавными и, более того, говорящими о живости и предприимчивости натуры.

Здесь уместно было бы отметить, что подобные детские проделки обычно не обходятся без обмана. На родителях ребенок учится быть хитрым (furbo). Они же подхватывают игру, наказывая его (без риска игры не бывает!), но в то же время, так сказать, со зрительских трибун аплодируя его смышлености.

Любое недомогание вызывает у жителей Монтеграно большое беспокойство, а больного ребенка принято нещадно баловать. Большинство родителей считают своих детей «болезненными». Вителло, переболев корью, целый год не ходил в школу, и это было полностью в порядке вещей.

Наказание, пусть и назначается с легкостью, никоим образом не означает, что родитель стал меньше любить ребенка, и зачастую никак не связано с представлением о том, что хорошо, а что плохо. В своем жизнеописании Прато говорит, что в раннем детстве он ходил в любимчиках у молодого священника, на какое-то время приехавшего в Монтеграно из Неаполя.

Однажды [рассказывает Прато] я пошел на площадь и там какие-то честные люди сказали, что, если я сделаю десять сальто, они дадут мне денег. Я тут же сделал все десять, и мне заплатили 40 чентезимо. Эти деньги я отнес матери, которая при виде их очень удивилась, но я объяснил, откуда их взял. Она рассказала об этом тому священнику, и он очень рассердился, потому что, делая сальто, я мог покалечиться. В наказание он связал мне руки за спиной и за целые сутки дал только кусок хлеба и стакан воды.

Священник в этом эпизоде демонстрирует типичную для южан повышенную чувствительность к вопросам здоровья, типичную строгость в выборе наказания и типичную же неспособность связать между собой наказание и предшествовавший ему проступок. Маленький Прато был наказан не потому, что делать сальто – это плохо; его наказали для того, чтобы он понял, что делать сальто – опасно. (При этом, разумеется, не имеет значения, верно ли Прато описал случившееся; важно, что такую реакцию священника он сейчас считает логичной.) Плохое поведение мальчика постарше связывают с «дурной компанией». Вителло рассказывает в продолжение своего жизнеописания:

Паоло уже хуже себя вел и был непослушным. А тут еще сдружился с двумя другими мальчишками, от которых перенял еще больше дурных привычек. Паоло, хотя и не был уже маленьким, всего стеснялся, а эти мальчишки везде таскали его с собой и так отучили стесняться. Они научили его танцевать и играть на мандолине, и они все вместе ходили повсюду и пели серенады.

Проделки и наказания за них шли нескончаемой чередой. Одной из проделок стало любовное похождение:

Так Паоло начал заниматься любовью, и как-то раз, когда они с девицей были вместе в каком-то сарае, их там застукал ее отец. Но Паоло сумел тогда отвертеться и на ней не женился.

В шестнадцать лет он по-прежнему оставался озорником и теперь, оглядываясь назад, явно этим гордится:

Паоло было шестнадцать, когда как-то вечером за какую-то провинность отец запретил ему выходить из дома. Но он узнал от друзей, что в Ф. тем вечером были танцы, и нашел способ выбраться из дому. На танцах они все хорошенько выпили, так что по пути домой то и дело роняли на землю свои инструменты. Дома Паоло уже поджидал отец и, как обычно, поколотил. Как мы видим, Паоло, невзирая на сыпавшиеся на него градом удары, всегда оставался верным себе.

В представлении жителей Монтеграно, только усердные старания родителей могут преодолеть природную леность и легкомыслие ребенка. Родители обязаны силой подталкивать отпрыска на верный путь. Характерный образец отношений между поколениями представляют собой Джеппетто и Пиноккио: отец терпелив и отходчив, ребенок беззастенчиво пользуется его любовью, но в конце концов в этом раскаивается. В том или ином виде эта схема повторяется из раза в раз. Вот, например, история, которую, проходя ТАТ, рассказал Вителло:

У матери с отцом был единственный сын, и они во всем себе отказывали, лишь бы он выучился делу лучше того, каким всю жизнь занимались они.

Но сын не ценил их жертв. Учиться он не хотел, а все больше развлекался и заводил себе сомнительных приятелей. Чего только родители ни перепробовали. Они его много раз наказывали, но проку от этого не получалось, потому что он был слишком упрямым. Они запирали его в комнате, но там он, вместо того чтобы учиться, ложился спать. Прошли годы, и мальчик вырос. Когда он наконец решил загладить вину перед родителями, было уже слишком поздно. Они стали совсем старыми, и ему пришлось пойти работать, чтобы прокормить себя и их. И тут он очень, очень пожалел, что ничего не умеет и ему остается только мотыжить землю (1).

Неудивительно, что и повзрослев такой Пиноккио по-прежнему считает себя ребенком, который обязан радовать мать, делая все так, как хочет она. Следующую историю Вителло рассказал в ходе ТАТ, описывая рисунок, на котором пожилая женщина стоит спиной к высокому молодому человеку:

Одна бедная женщина, вдова, во всем себе отказывала ради единственного сына, но этот парень, когда ему исполнилось 18, полюбил девушку, которая, прежде всего, была ему не пара. А кроме того, мать хотела, чтобы он сначала закончил учебу, а он собирался бросить школу и жениться. Оттого, что мать ему это запрещала, он в один прекрасный день сбежал из дома и уехал в далекие края. Бедняжка мать осталась жить в одиночестве и не знала, как ей быть дальше. Но ее сын, который на самом-то деле был хорошим, через какое-то время понял, что, оставив мать одну, он поступил дурно, потому что это она его вырастила, а он теперь ее бросил. Прошло несколько дней, и он вернулся домой, упал перед матерью на колени и, заливаясь слезами, молил ее о прощении. Мать на радостях его простила. С тех пор они зажили счастливо (6 BM).

Даже наконец женившись, Пиноккио с трудом расстается с образом непослушного мальчишки. Ему хочется сбежать от жены точно так же, как он прежде сбегал от матери, а потом хочется на коленях приползти домой и смиренно просить о прощении. Вот еще одна история, рассказанная Вителло в ходе тестирования:

У одного человека была жена и много детей, но сам он был человеком нехорошим, предавался дурным привычкам и не хотел работать. Он проиграл все свои деньги в карты, и поэтому его семья едва не умирала от голода. В конце концов он разругался с женой и ушел из дома искать по миру счастья. Но скоро он начал об этом жалеть. Он все время думал о детях и жене, которых он бросил в нищете, и в один прекрасный день набрался храбрости и вернулся домой. С того дня он работает и кормит семью (15).

В нашем рассказе о детстве в Монтеграно особенно важны два момента:

1. Снисходительность родителей к детям и та готовность, с какой родители позволяют им оставаться эгоистичными и безответственными – как здесь говорят, «беспечными» – до тех пор пока сразу же после женитьбы повзрослевшему ребенку не приходится взвалить на себя заботу о собственной семье. По-видимому, не будет преувеличением сказать, что жители Монтеграно ведут себя, как эгоистичные дети, именно потому, что эгоистичными детьми их и воспитывают.

2. Уверенность, что побои – лучшее средство воспитания, и непоследовательность, с какой детей подвергают наказанию. Оно, как уже было отмечено, никак не связано с «принципом долженствования»; родитель ребенка целует, а в следующий момент уже его колотит. Когда вознаграждение и возмездие – «хорошее» и «плохое» – целиком отданы на усмотрение того, кто сильнее, никакие внешние принципы не могут стать внутренними, иначе говоря, совестью. Человек не удивляется, если, попытавшись угодить власть имущему, он несет наказание, вместо того чтобы получить заслуженную награду. Наказание всего лишь означает, что ему «не повезло», а награда – что «повезло». Ни то ни другое, естественно, не имеет никакого отношения к представлению о должном и недолжном. Не имея внутренних принципов, индивид в своих поступках ориентируется на вероятность наказания или награды. Наказание при этом играет ту же роль, какую при наличии у него совести играло бы чувство вины. Отношения со всеми носителями власти – будь то с государством или с Богом – складываются у него по заложенному родителями образцу.