Глава 8
Альтернативный источник экономического роста, или экономика доверия

В апреле 2021 года группа экономистов и политологов выпустила в фонде «Либеральная миссия» доклад «Застой-2», где содержалась оценка и прогноз состояния российской экономики. Российская экономика снова, как в свое время экономика СССР, вступила в период застоя. Действительно, за последние 10 лет средний темп роста экономики составил 1 %. А за 30 лет, по расчетам Андрея Клепача, главы Института Внешэкономбанка и заведующего кафедрой макроэкономической политики и стратегического управления на нашем факультете, средний темп роста находился на уровне 2 %. То есть российская экономика вообще двигалась медленно. Вы скажете: а высокие темпы роста нулевых годов? Да, но до этого было глубокое падение в кризисе 1998 года, а после было глубокое падение в кризисе 2008–2009 годов. Важно не то, как расти, а как падать. Поэтому в среднем темп роста был невысокий, и он к тому же снижается. Я бы сказал, механизм останавливается, но это происходит очень медленно. По выводу авторов доклада, у России еще есть шанс нормально дожить в таком режиме до конца 2020-х годов, если не придет ничего страшного извне, но в 2030-е наступит системный кризис – концы с концами не сойдутся, и может случиться что-то такое же, что случилось с Советским Союзом в конце 1980-х – начале 1990-х годов.

Я знаю всех авторов этого доклада, они прекрасные экономисты и сделали действительно очень качественный анализ. Их умеренно пессимистический прогноз состоит в том, что Россия может несколько поднять темпы, если проведет внутренние реформы или совершит резкий поворот на внешнеполитической и внешнеэкономической арене, но все равно это будет незначительное ускорение темпов. Получается, что в конце туннеля как-то маловато света.

В контексте тех факторов и обстоятельств, о которых я рассказываю, есть альтернативный вариант экономического роста, и я, собственно, с этого начинал разговор, когда в первой главе привел пример количественного расчета самого мощного влияния культуры на экономику. Речь шла именно о возможности экономического роста, причем именно для России. Напомню: в 2010 году вышла коллективная статья известных французских экономистов (Я. Алгана, П. Каю и др.), где был произведен расчет того, как положительный ответ на вопрос «Можно ли доверять большинству людей?» влияет на валовый продукт на душу населения. Авторы делают вывод, что если бы в современной России уровень доверия был такой, как в современной Швеции (то есть 60 % респондентов положительно отвечали бы на вопрос, что большинству людей можно доверять), то валовый продукт на душу населения был бы на 69 % больше – то есть более чем в полтора раза эффективнее была бы российская экономика! Вариант очень соблазнительный, и хотелось бы к нему перейти. Почему «хотелось бы», почему не устраивают низкие темпы роста, о которых говорят мои коллеги в докладе «Застой-2»?

Есть страны, которые могут себе позволить низкий темп роста (например, Япония, которую я уже упоминал, или Германия), а есть – которые не могут. Почему? Две причины заставляют стремиться к значительному ускорению российской экономики.

Первая причина – внутренняя. В странах, где институты настроены на получение ренты (так называемые экстрактивные институты, это большинство стран мира, в том числе наша), результат экономического роста доходит до низов, только когда рост достаточно высокий. Что происходило с Россией последние годы: экономика росла, а реальные располагаемые доходы падали. Это означает, что результаты роста перехватываются, превращаются в ренту, и народу не хватает. Наверху уже весна, а внизу в подвалах холодно. Это провоцирует угрозу социального взрыва. Когда темп роста выше 3–4 %, деньги начинают просачиваться вниз, и реальные располагаемые доходы растут. Были, правда, случаи специальных операций, как во время кризиса 2008–2009 годов, когда правительство В. Путина подняло выплаты бюджетникам и пенсионерам, решая и экономическую, и политическую проблему, и тогда доходы не падали даже при падении экономики. Но это исключение – правило все-таки в другом.

Вторая причина – внешняя. Россия – участница геополитической конкуренции, а наша доля в мировом валовом продукте все время сокращается. СССР имел 10 % мирового валового продукта, с союзниками – 19, и конкуренцию проиграл. Россия сейчас имеет около 2 % мирового валового продукта и при этом находится в состоянии экономического противостояния, торговых войн с большим количеством стран. Девяносто семь стран объявили санкции против России, и их совокупный объем намного больше половины мирового валового продукта. Когда так не соотносятся экономические веса, возникает проблема. А при низких темпах роста доля России в мировом валовом продукте и возможности страны относительно других конкурентов будут падать, падать и падать.

Поэтому надо найти не просто какой-нибудь вариант роста, а вариант, который дал бы достаточный рост для наших условий и нашей страны, чтобы не вызвать социальных коллизий внутри и не ухудшить положение снаружи. Предлагаю обсудить вариант, смоделированный именно на основе исследований культуры и ее воздействия на экономику, в котором заложен потенциал, связанный не с тем, что у нас есть, а с тем, что у нас в принципе может быть создано. Социальный капитал достаточно подвижен. Еще до количественных исследований Алгана, Каю и их соавторов, в 80-е годы ХХ века, американский экономист Мансур Олсон, автор теории коллективных действий, пришел к выводу, что немецкому и японскому экономическому чуду предшествовал скачок доверия внутри страны. Сначала происходило накопление доверия – это такой опережающий симптом будущего экономического чуда, после которого начинается собственно чудо. Сила трения между участниками экономических отношений снижается: люди доверяют друг другу, не нужно дополнительно искать гарантии, нанимать юристов, давать взятки чиновникам и совершать массу лишних телодвижений для того, чтобы один человек выполнил обязательства перед другим.

Мы понимаем, что объемы доверия колеблются. Например, в конце 80-х годов ХХ века, когда началось измерение уровня доверия в СССР, у нас был очень высокий показатель взаимного доверия. Это легко заметить и по внешним признакам: в центре столицы собирались протестные митинги по полмиллиона человек, которые не знали друг друга, но считали единомышленниками – это, конечно, демонстрация высокого взаимного доверия. Позже оно сгорело в ходе тяжелых реформ, распада прежних социальных общностей, и начало медленно расти после летних пожаров 2010 года.

Почему именно сейчас возросла актуальность тезиса, что доверие становится реальным стимулом экономического роста? Почему не в 2010 году, когда появилось исследование замечательных французов? Ведь экономисты всегда понимали позитивную роль доверия. На мой взгляд, принципиально здесь то, что рост доверия уже начался. И это не медленный рост, как после 2010 года, – это мощный тренд, связанный с цифровизацией, несмотря на коронакризис. Подсчитано и доказано, что в принципе эпидемии понижают уровень доверия. Мы понимаем, что санитарная политика неизбежно разъедает социальный капитал, то есть нормы честности и доверия, распространенные в обществе. Мы боимся: а вдруг этот человек нас заразит, а можно ли к нему приближаться, а сам-то он соблюдает санитарные нормы, он вакцинировался или не вакцинировался?.. Эти опасения не могут не понижать уровень доверия во всех странах.

Но технологический тренд создал резкий рост доверия – так называемого шерингового или распределенного доверия, на шеринговых платформах. По существу, это означает возникновение принципиально нового института, а институт и есть ключ к росту доверия. Попробую объяснить это на негативном примере. Я уже говорил, что уровень доверия в нашей стране в конце 1980-х годов был высоким, а в 1990-е годы упал. Так вот, в нулевые годы обнаружился удивительный эффект: взаимное доверие бизнес-партнеров и контрагентов оказалось значительно выше, чем доверие обычных людей, хотя вроде бы бизнесмен, предприниматель должен быть прагматичным и циничным. Почему так? Один из российских предпринимателей в 1990-е годы сказал ключевую фразу: «Ничто так не укрепляет веру в человека, как 100 %-я предоплата». На самом деле это вопрос об институтах, потому что, откровенно говоря, восстановление доверия между предпринимателями начиналось с очень жестоких форм: сначала – обмена заложниками, потом – обмена залогами, потом – 100 % предоплаты, 50 % предоплаты. Эти институты, все более цивилизованные, укрепляли взаимное доверие бизнес-контрагентов – об этом я подробно рассказывал в книге «Экономика всего».

Что произошло в ходе технологической революции – четвертой промышленной революции, цифровизации, пик которой, как мне кажется, пришелся именно на пандемию? Возник новый институт, связавший между собой уже не только предпринимателей, но и миллионы людей. Я сейчас попробую объяснить, как это произошло, потому что это достаточно примечательно.

Коронакризис – кризис, вызванный эпидемией, – это вообще редкая история.

Кризисы такого рода отличаются тем, что меняется относительная цена активов. При обычном кризисе все идет вниз, кроме цены денег овернайт, то есть цены денег, кредитов, которые необходимы для спасения. А при кризисе от внешнего шока что-то уходит практически в ноль, как туризм, авиаперелеты и пр., что-то просто падает, как при обычном кризисе, а кое-что стремительно растет, как цифровая индустрия, логистика. Эта разнонаправленность имеет колоссальные последствия, потому что меняются взаимные силы групп, очень растут экономические активы одних при падении других, и это будет влиять и на политику, и на общественное устройство.

И еще один важный момент: кризис от внешнего шока дает толчок развитию, потому что развитие в принципе может возникать по двум причинам. Объяснить развитие, кстати, гораздо труднее, чем его отсутствие, потому что понятно, что любые системы должны приходить в равновесие, успокаиваться, останавливаться. А вот чтобы они запустились, начали движение, нужен либо внешний удар – шок, либо тот самый переворот вкусов, предпочтений и общественных ценностей, о котором мы уже говорили в связи с отменой рабства в США или крепостного права в России. Нынешний коронакризис, пожалуй, первый случай в истории, когда обе схемы сработали одновременно. Миллиарды людей не только испытали внешний удар от пандемии, но и попали под домашний арест карантина, о чем-то думали, переписывались в соцсетях, смотрели видео, читали книги, задавали себе новые вопросы. И люди вышли оттуда другими. Ну, например: никто не мог и помыслить в докризисное время, что, скажем, десятки тысяч мелких игроков на фондовом рынке США могут сговориться и провести односекундную операцию, лишив доходов крупных игроков. Овцы стригут волков! Юридически и этически невозможная ситуация для прежнего мира. Кардинально изменилось поведение людей, которые вышли из вынужденной самоизоляции с измененными представлениями о том, что хорошо и что плохо, как можно взаимодействовать друг с другом – потому что оказалось, что взаимодействовать можно чрезвычайно широко, и в этом проявляется рост социального капитала.

Теперь об институтах, которые обеспечили такой рост. Дело в том, что в соответствии с представлениями институциональной экономической теории институты бывают двух видов – это всегда правила, но с двумя разными механизмами поддержания. Один вариант – внешнее принуждение, когда за соблюдением правил следят специально обученные люди: налоговый инспектор, полицейский, таможенник. Другой вариант – выполнение правил обеспечивается вашим окружением, референтным кругом, представлением о том, как надо себя вести, чтобы с вами не сократили или даже не прекратили общение. Похоже, теперь появился третий вид институтов, которого никогда не было, с особым механизмом принуждения, основанным на технологиях искусственного интеллекта. Я говорю о цифровых платформах с агрегаторами и рейтингами. Появление этих новых институтов как раз и стало ключом к массовому распространению распределенного доверия, когда человек пользуется AirBnB или BlaBlaCar, общается с совершенно незнакомыми людьми и при этом убежден в своей защищенности, потому что он верит тому, что агрегатор сработал правильно, что рейтинг выставлен справедливо, потому что он сам участвовал в составлении этого рейтинга. И в результате возникает эффект, который не только порождает доверие на платформах, но и заставляет целые государства и правительства действовать определенным образом. Сейчас попробую объяснить, почему.

Итак, доверие – доказанный важный фактор экономического роста. Ключ к доверию – это некоторые институты, которые позволяют людям доверять друг другу. Вот появились частные цифровые экосистемы – американские, российские, китайские. Ими могут пользоваться все, в отличие от узких персонализированных институтов типа наших бизнес-сообществ с предоплатой в 1990-е годы. В это включается правительство, потому что выяснилось, что возник эффект вытеснения и теперь сопровождение бизнес-трансакций, деловой активности переходит от государства к частным цифровым сервисам. Этот факт подтвердили мои коллеги по экономическому факультету во главе с Еленой Никишиной, во время первого карантина – на европейской статистике, а по окончании карантина – на полевых исследованиях в России.

Причем, вы не поверите, в каких вопросах государство проигрывает конкуренцию. В вопросах полиции и суда! Рейтинг – это не что иное, как судебная функция. Он определяет статус человека на цифровой платформе, делит рынок.

А удаление с платформы – это полный аналог изоляции человека полицией, потому что он теряет доступ к тем благам, которые несет цифровая платформа. И правительства по всему миру зашевелились: они пытаются создать свои сервисные платформы, изменить подход к клиенту, сделать из всевластного налогового ведомства сервисную компанию и т. д. – для того, чтобы не утратить контроль, который начинает смещаться в сторону частных цифровых систем. Я бы сказал, что в целом пошло активное движение от создания новых институтов к росту доверия на основе этих новых институтов и их тиражирования.

Теперь посмотрим, что происходит в России. Мы же говорим о попытке запустить рост именно в нашей стране. Да, в общем, примерно то же самое и происходит. Однако у нас другая стартовая позиция. Есть ли надежда на то, что мы можем использовать этот мировой тренд, значительно повысить уровень доверия в стране, чтобы стимулировать экономический рост?

Давайте начнем с геномики, потому что изменяемость того или иного свойства мы теперь можем исследовать самыми разными способами. Исследования генетической составляющей доверия с помощью анализа характеристик близнецов показывают, что фактор наследственности в общем уровне доверия составляет от 5 до 20 %. Это очень мало, потому что интеллект, например, наряду с аутизмом и шизофренией, – на 80 % наследуемое свойство. (Что меня как человека, занятого образованием, настораживает и пугает. Я начинаю думать: чем мы занимаемся в сфере образования? Мы просто отбираем тех, у кого наследственно определенный интеллект, или мы все-таки меняем генетическую предрасположенность и позволяем подняться тем, у кого такой предрасположенности нет?) Черты личности, такие как экстравертивность, например, на 40 % наследуются. Политические и религиозные взгляды, согласно этому анализу – на 25 % наследуемые свойства. А у фактора доверия обусловленность наследственностью – всего от 5 до 20 %.

То есть это очень изменчивый фактор. Правда, есть и обнадеживающие результаты всемирного и европейского исследования ценностей, которые сравнивают динамику по разным странам. Так вот, соседней с нами республике – Эстонии – удалось за 15 лет в два раза поднять уровень доверия. В два раза!

Сейчас в России доверие примерно в два раза ниже, чем в Швеции, которая выступает как эталон. У нас 25 % респондентов положительно отвечают на вопрос о том, можно ли доверять большинству людей. В основном это жители мегаполисов, потому что трудно общаться с большим количеством незнакомых людей, исходя из предпосылки, что все тебя могут обмануть, – в мегаполисе построить жизнь на недоверии нельзя. По уровню доверия мы проигрываем и восточным, и западным нашим конкурентам: более высоким уровнем доверия обладают не только шведы, но и США, Германия, Южная Корея, Япония, Китай (хотя в Японии и Китае структура доверия отличается, она связана с большим доверием в родственных кругах).

Однако есть обнадеживающие результаты полевых исследований, которые мы провели в 2020 году вместе с Российской венчурной компанией и Институтом национальных проектов. У нас в стране очень большой потенциал роста доверия. Вот, например, по понятным причинам люди больше всего доверяют семье – 82 % респондентов, а готовы были бы доверять при определенных условиях 97 %. Соседям доверяет 21 % респондентов, но готовы были бы доверять 76 %. Людям, с которыми лично знакомы, сейчас доверяют 27 %, а готовы – 88 %. И даже впервые встреченным людям сейчас доверяют всего 2 %, а готовы доверять до 30 %. Я бы сделал вывод, что готовность к повороту, к росту социального капитала, норм честности и доверия есть, и потенциал очень высок – доверительные отношения в стране могут вырасти в два-три раза.

За счет чего произойдет этот рост, мы тоже вполне можем сказать. Кто больше доверяет? Либо люди старше 45 лет, либо люди с высшим образованием. Это можно интерпретировать следующим образом: опыт и образование дают большее доверие, потому что доверие – это субъективная оценка вероятности того, что тебя не обманут контрагенты. Эта оценка сильно зависит от частоты общения. Опыт – это частота общения, а образование – это как у Пушкина: «Учись, мой сын, наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни», это некоторое воспроизведение общения с другими людьми, с другими культурами, обобщение чужого опыта. Если говорить о развитии ключевых институтов, влияющих на доверие, то у нас в России положение примерно такое же, как в ведущих странах, то есть правительству у нас доверяют больше, чем муниципалитетам, судам, губернаторам – 49 %, это не так мало. Но цифровым платформам доверяют 59 %. Власть проигрывает на этой площадке, как и в других странах, поэтому будет стараться двигаться вперед и каким-то образом менять ситуацию.

Что нужно сделать для того, чтобы рост доверия стал реальностью, причем не очень отдаленной от текущего момента? Первое направление – поддержка развития цифровых платформ. (Хотя проблема злоупотребления их доминирующим положением может возникать и потребует дополнительных мер, например, поддержки саморегулирования открытости таких систем). Процесс, связанный с распространением новых институтов, идет – и идет успешно. Доверие растет и будет расти благодаря шеринговым цифровым платформам, причем это будет давать экономический эффект, потому что доказано: снижение издержек общения (а рост доверия – это именно снижение издержек общения) приводит к росту объема рынка. Скоро будем подсчитывать результаты роста товарооборота на шеринговых платформах – уже сейчас этот рост заметен. Индустриальные цифровые платформы тоже будут давать почти автоматический эффект, если промышленные компании будут одновременно менять механизмы менеджмента, использовать сетевой менеджмент, потому что тогда будут сниматься некоторые барьеры между разными группами, работающими в компании, облегчатся коммуникации между ними, и через рост производительности труда запустится экономический рост. Это что касается автоматического воздействия доверия на рост.

Второе направление – барьеры, связанные с государством. Власти очень трудно их преодолеть. Межстрановые сопоставления показали, что доверие правительствам зависит не столько от качества услуг, которые оказывают правительства (а именно это они сейчас пытаются сделать). Доверие к правительству очень тесно коррелирует с доверием полиции. Люди интуитивно воспринимают государство как идеального насильника, то есть организацию со сравнительными преимуществами осуществления насилия. Это классическое определение государства, данное еще Максом Вебером, по-прежнему используется в экономической теории, после Дугласа Норта дополненное тем, что государство распространяет свою власть на территорию, которую оно способно облагать налогом для оплаты производства общественных благ.

Идеальный насильник должен вызывать доверие в функциях насилия. А первая осуществляющая функцию насилия инстанция, с которой чаще всего сталкивается человек, – это полиция. Поэтому здесь у власти начинаются проблемы: можно сделать очень хорошие сервисы, очень удобное обслуживание, но если не решить проблему недоверия силовым структурам, то в конкуренции с частными цифровыми системами государство будет проигрывать. Соответственно, здесь начинается блокировка роста доверия, и нужно суметь перешагнуть через определенный рубеж, чтобы преодолеть эту блокировку.

Наконец, третье направление – это образование и культура. Доверие – это не только результат построения институтов, но и результат того, как мы понимаем этот мир, как мы обучены выстраивать взаимодействие с другими людьми. Полагаю, что наиболее масштабный экономический рост связан с инновациями, а инновационные результаты прирастают благодаря человеческому капиталу в образовании. Этих эффектов, в отличие от цифровизации, думаю, придется ждать, как полагает теория человеческого капитала, лет десять.

Итак, в отличие от многих моих коллег-макроэкономистов, я полагаю, что значимый экономический рост в России возможен, если мы начнем опираться на факторы культуры и использовать их не только для изменения страны, что действительно займет много времени, но и для построения экономики доверия, которая дает нарастающий эффект уже сейчас.