LXXIV. Окончательная победа
Императорская ложа Большого цирка, Рим Весна 197 г.
Взгляд Септимия Севера был прикован к одной из золотых монет с его собственным изображением, лежавших у него на ладони.
– Луций Септимий Север Пертинакс Август Император Девятый, – пробормотал он сквозь зубы.
Эта надпись шла по краю, окружая изображение. Улыбнувшись, он изо всех сил сжал монеты и бросил солдатам, шагавшим по арене. Многим из них досталось это необычное вознаграждение.
Север стоял в своей ложе. Он уже не раз бросал воинам монеты в этот день. Осталось вручить последнюю – но он хотел сделать это самолично. Особый подарок для того, кого он отличал среди всех.
Взгляды собравшихся были устремлены на императорскую ложу. Сюда явились сенаторы, подчинившиеся воле победителя, изначально благоволившие ему patres conscripti, горожане всех состояний и сословий, вольноотпущенники и рабы; все они изумленно и зачарованно взирали на пульвинар. У самого края ложи стоял Септимий Север, который вытянул правую руку, приветствуя легионеров. Одна когорта шла за другой – бесконечное шествие воинов перед двумястами пятьюдесятью тысячами человек на знаменитом стадионе в самом сердце Рима.
Показывая свое беспредельное могущество, Север давал понять, что солдаты идут за ним, и только за ним, и отныне тот, кто заручился верностью легионеров, кто повелевает ими, правит Римом, не обращая внимания на Сенат, другие магистраты и тысячелетние обычаи. Септимий Север и его семейство намеревались держать власть в своих руках, чтобы изменить весь римский мир. Как и предсказывала его супруга, двухдневная битва за Лугдун стала водоразделом в судьбе империи. Источником власти сделалось войско, а не Сенат или любой другой институт. И он, Север, первым понял это со всей ясностью. Благодаря этому он и победил. Благодаря этому и неизменной поддержке супруги. Он твердо знал: ход событий определила ее дальновидность. И не важно, скажет он об этом публично или нет; главное, что он все понимал и гордился своей женой-союзницей. Он повернулся, не опуская правой руки, и посмотрел туда, где сидела Юлия.
Поймав его взгляд, она ответила нежной улыбкой и обратилась к детям, сидевшим рядом с ней:
– Идите к отцу и поприветствуйте римский народ, который восхваляет вас: вы – цезари, вы – наследники. Будет справедливо, если вы разделите со своим отцом счастье по случаю установления мира и обретения высшей власти.
Бассиан Антоний и его брат Гета, которого уже звали «цезарем» до официального объявления, мигом понеслись к отцу и устроились по бокам от него, радуясь еще и тому, что отсюда открывался намного лучший вид на арену, по которой шествовали войска. Они бежали бок о бок, и Юлия испытала прилив удовлетворения: вот так же, бок о бок, они вместе будут править Римом. Гета перестал завидовать старшему брату. Об этом можно не беспокоиться.
Видя, что сыновья бегут к нему, Север кивнул, не отводя от супруги глаз.
– Император, император, император! – ликовал народ.
Юлия сделала глубокий вдох, смакуя сладкий запах полновластия.
– Ты наконец это получила, – раздался женский голос у нее за спиной.
Юлия обернулась и увидела улыбающуюся Месу. Они с Алексианом, разумеется, присутствовали на празднестве.
– Что получила? – спросила императрица, чуть смешавшись.
– Получила… все: империю и династию.
– Мы получили это вместе, – поправила ее Юлия. – Твой муж очень нам помог. В эти смутные, тревожные времена мне становилось легче, когда я вспоминала, что ты здесь, со мной. Ты всегда была рядом, кроме Лугдуна. Но в эти дни вы с Алексианом прикрывали наши позиции в Риме.
Меса изогнула брови:
– Да, мы провели почти все это время вместе, лелея одни и те же мечты, подвергаясь одним и тем же опасностям. Но внутренний голос подсказывает мне, что ты добилась бы всего и одна… хотя я очень рада, что участвовала. Это правда, что у нас были трудные времена… – прибавила Меса, вспомнив последние года царствования Коммода, бегство из Рима при Пертинаксе, попытку Юлиана убить Севера, и битву при Иссе, когда казалось, что все потеряно, и сражение при Лугдуне, когда, по словам Юлии, все точно так же висело на волоске.
К ним подошел Каллидий с подносом. Юлия и Меса взяли по кубку с вином.
Атриенсий отвел взгляд: встречаться глазами с императрицей или ее сестрой было бы непозволительной вольностью.
– За тебя, сестра, – подняла кубок Меса.
– За нас обеих! – ответствовала Юлия.
Меса улыбнулась, и обе сделали по глотку.
Юлия посмотрела в спину удалявшемуся Каллидию.
– Меса, есть кое-что… – начала она.
– Говори.
– Ничтожное дело, но я должна сказать. Меня попросили, очень вежливо, и я считаю необходимым удовлетворить эту просьбу, если ты не против…
– Что случилось? Я прямо сгораю от любопытства.
– Луция, твоя рабыня.
– А что с ней?
– Я хочу ее купить. Знаю, она заботилась о твоих детях с самого их младенчества, и ты никогда не жаловалась на нее, но мой раб, мой атриенсий, хочет взять ее в жены и, по всей видимости, жить с ней. Он предложил изрядную сумму, чтобы ее купить, и предлагает взять ее на службу в императорский дворец.
Меса заморгала:
– Не думала, что в твоей голове есть место для таких дел… как ты говоришь… ничтожных.
– Каллидий верно служит мне уже много лет и ни разу ничего не просил. Он и не может – он раб. Но он дает деньги и просит меня быть посредницей в этой сделке, ибо, конечно, не смеет обратиться к тебе. Как и полагается.
– Как и полагается, – согласилась Меса.
Сестры помолчали. Меса наблюдала за Каллидием, вручавшим кубки с вином тем, кто сидел в ложе. Вот он подошел к Гете, брату императора. Затем к Алексиану. Слышал ли он их разговор?
– Не вижу ничего плохого, – наконец проговорила она. – Если ты обращаешься ко мне, значит считаешь нужным удовлетворить просьбу своего раба.
– Ты даже не полюбопытствовала, сколько он предложил.
– Не имеет значения. Для меня важно одно: давая согласие, я исполняю твое желание. По твоим словам, сумма изрядная, и я уверена, что так оно и есть.
Юлия улыбнулась.
Каллидий вернулся, на этот раз с едой: сушеными фруктами, круглыми ломтиками сыра, кабаньим мясом в густом и, судя по всему, вкусном соусе.
– Ты слышал, о чем мы говорили, Каллидий? – осведомилась императрица.
– Я делаю все, чтобы не слышать бесед моих хозяев, сиятельная, – благоразумно ответил атриенсий.
– Моя сестра дала согласие на то, чтобы Луция служила во дворце.
Каллидий сглотнул слюну, потом еще раз и лишь тогда ответил, глядя в пол:
– Императрица милостиво согласилась ходатайствовать за меня, а госпожа Меса проявила чрезвычайное великодушие. Я могу только поблагодарить их.
И он слегка поклонился, стараясь при этом ничего не уронить с подноса.
– Ты верный слуга, Каллидий, – сказала императрица, – а верность следует поощрять всегда и везде, особенно сейчас, когда нас уже много лет окружают предатели. Сегодня день торжества. Отличный повод проявить великодушие.
Каллидий так же осторожно отвесил еще один поклон и удалился, чтобы предложить еду императорским легатам.
– Алексиан зовет меня, – заметила Меса и с улыбкой встала.
На несколько минут Юлия осталась одна. Она оглянулась. Вокруг были приближенные ее мужа – Фабий Цилон и другие военачальники, преданно и отважно сражавшиеся под его командованием. Не было только Лета и Квинта Меция. Почему же? Императрица хотела знать – и хотела знать, что сталось с Вирием Лупом, наместником Нижней Германии, который так неудачно действовал против Альбина, трижды уступив ему в бою. Но тут она встретилась взглядом с Галеном.
Старый врач смотрел на нее с уверенностью человека, знающего о своем превосходстве над остальными, но без тени высокомерия или презрения. Более того: ей показалось, что в его взгляде впервые читалось восхищение. Он направился прямо к ней, для чего ему пришлось пересечь всю ложу из угла в угол.
– У нас остался один нерешенный вопрос, – сказала императрица.
Гален слегка наклонил голову:
– Не вполне понимаю, сиятельная.
– Меня удивляет, что такой мудрый человек неспособен прочесть мысли женщины, в которых нет ничего сложного.
– Но, сиятельная, – осмелился возразить старый врач, – мысли женщины, наоборот, всегда сложны, а порой и вовсе оказываются загадкой. Прекрасной загадкой.
Юлия расхохоталась.
– Нам с тобой осталось кое-что решить, – повторила она, отсмеявшись.
Гален наморщил лоб, припоминая, свидетелем чего был в последние годы, состоя при императрице: смерти, цареубийства, безумие Коммода и, само собой, великий римский пожар, в котором он потерял столько книг, хранившихся в императорском дворце. Он неоднократно выполнял повеления императрицы и получал щедрое вознаграждение – время и деньги, которых хватало, чтобы восстановить утраченные руководства по врачеванию и составлению лекарств. Ему приходилось не только принимать роды у сестры Юлии и выхаживать солдат, получивших раны в бою: императрице потребовались его услуги, когда она замыслила отравить Альбина. Попытка оказалась неудачной, но не по его вине.
– Возможно, сиятельная имеет в виду мое участие в… том предприятии… которое предстояло довести до конца Квинту Мецию… но он не преуспел.
– Прекрасно. Благодарю тебя за осмотрительность. Ты находишь мягкие слова для описания жестких действий. Все пошло не так, как было задумано, но ты в этом нисколько не повинен. Напротив, ты очень нам помог. Как помогал всегда. Я в долгу перед тобой. И я никогда не забываю расплачиваться по счетам.
Гален молча поклонился. С его стороны было бы куда учтивее уверить ее, что это не имеет значения, что никакого долга нет. Но он был тщеславен и надеялся получить в награду то, о чем страстно мечтал и от чего был не в силах отказаться. Поклон был приглашением продолжить разговор.
– Да, я всегда расплачиваюсь по счетам. Я обещала выдать письменное разрешение, которое позволит тебе отправиться в Александрию и сверяться со всеми кодексами и папирусами, которые тебе потребны. Ничто не будет стоять между тобой и сочинениями, которые ты хочешь прочесть.
– Все так, – подтвердил Гален. – Именно это было мне обещано.
– Разрешение лежит у Алексиана. Возьми его, когда пожелаешь. На нем стоит печать императора. Ты сможешь ознакомиться с книгами, которые так тебя занимают.
– Эти книги, сиятельная, будучи истолкованы здравомыслящим человеком, то есть мной, изменят искусство врачевания. Изменят навс…
Гален не закончил свою мысль: Юлия, довольная тем, что выполнила свое обещание, пошла прочь, не дожидаясь ответа. Она направилась туда, где были ее супруг и дети, всецело поглощенные невиданным шествием солдат.
Врач замолк. Он не чувствовал себя уязвленным или униженным. Главным для него было другое: теперь никто не может отказать ему в доступе к книгам Эрасистрата и Герофила. Даже Гераклиан. Он вспомнил злопамятного Филистиона из Пергама.
– Мой император взял верх, – радостно пробормотал Гален и зашептал себе под нос: однажды Филистион узнает, что он, великий Гален, ознакомился с этими трудами, которые его сотоварищи столько раз и столько лет отказывались ему выдавать. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И Гален засмеялся про себя, как не смеялся давным-давно, мысленно уже собираясь в Египет, куда рассчитывал отплыть через несколько недель. Как можно раньше. Его снедало нетерпение.
Юлия остановилась на полпути. Септимий Север ненадолго покинул детей, направившись туда, где беседовали Гета, Алексиан и Меса. Юлия посмотрела, как он обнимает брата. Такие поступки укрепляют династию. Безграничная верность Геты своему младшему брату, императору, должна была стать примером для всех.
Затем Север вернулся к детям.
Юлия последовала за ним, но сперва краем глаза посмотрела на префекта претория: Плавтиан следил за великолепным шествием по случаю победы над Альбином, опустив голову. Юлия улыбнулась. Ей нравилось, что это презренное создание стоит в такой позе. Плавтиан всегда недолюбливал ее, она же питала к нему ненависть, нисколько не уменьшившуюся даже в этот радостный день.
Встав между супругом и детьми, которые облокотились на перила ложи, чтобы видеть происходившее на арене Большого цирка во всех подробностях, она сказала:
– Народ на седьмом небе.
– Хочу устроить для него игры, которые будут помнить долго, – отозвался Север. – Случай подходящий, не так ли?
– О да, клянусь Элагабалом и римскими богами.
Собравшиеся вновь одобрительно загудели, восхваляя Севера. Славословие подхватили легионеры, шагавшие по арене:
– Император, император, император!
– Что ты решил относительно Лета, Квинта Меция и Лупа? – прямо спросила Юлия, как делала всегда, разговаривая с супругом.
Тот по-прежнему приветствовал свой народ, подняв правую руку.
– Каждый получит назначение сообразно своей службе, – загадочно ответил Север.
Юлия не настаивала: место и время были неподходящие. Ночью, на императорском ложе, между ласками и поцелуями, она выведает все, что ей нужно. Она понимала, что их связывает не только брачный союз, но и страсть: эта страсть была видна в глазах Севера всякий раз, когда он смотрел на нее, не скрывая вожделения.
Остийский порт В это же время
Юлий Лет стоял у триремы, ожидая кормчего. В руках он держал папирус с указаниями: отправиться на Восток – снова на Восток! – в Нисибис, оплот Рима на краю империи, близ беспокойной парфянской границы.
Лет прекрасно понимал, что это наказание. Он дважды запаздывал со своей конницей: первый раз при Иссе, второй – при Лугдуне. И там и там это произошло из-за сотоварищей, с которыми он делил начало над войском, Валериана и Плавтиана. Но император не желал вникать в эти тонкости. Он, Лет, опоздал дважды, и повелитель возложил вину на него.
Нет, это не было окончательным приговором.
Лета не уволили со службы, он оставался видным военачальником, на которого по-прежнему рассчитывал император, – но это было наказанием.
Беспредельно верный Северу, Лет сделал глубокий вдох и стал подниматься на корабль. Оставалось лишь одно: выполнять приказы.
– Нисибис, – сказал он, шагая по мостику, перекинутому с берега на трирему.
Могло быть и хуже, намного хуже.
Могонциак В это же время
Вирий Луп чуть ли не в сотый раз перечитывал распоряжение, присланное из Рима: император, единственный, оставшийся после трех гражданских войн, назначал его наместником Верхней Британии. Это могло показаться простым перемещением, но на самом деле было очевидным признаком недоверия после поражений, понесенных им в боях с Альбином. Британия оставалась без власти уже несколько месяцев. Немногие римские силы, что там были, сдерживали натиск бриттов и пиктов, которые воспользовались слабостью римлян и осаждали их со всех сторон. Вирию Лупу предстояло отправиться туда и навести порядок, имея в своем распоряжении войска, жестоко разбитые Севером при Лугдуне. Сплошные дожди, солдаты, изведавшие горечь поражения, мятежные племена – вот что ждало его в ближайшие годы. Ко всему прочему ему оставляли лишь один легион: явное понижение.
Но зато он выжил в гражданской войне.
Пожалуй, он неверно оценил расстановку сил. Следовало быть проницательнее и поставить на Севера, стать его верным и надежным помощником с самого начала схватки. Проклятый Альбин поманил его горсткой золотых. Теперь же все ауреусы мира не могли спасти его от изгнания, от пребывания на этом далеком, смертельно холодном острове. Рим делался смутным воспоминанием, не более.
Внутреннее море, напротив Сицилии В это же время
Ветер хлестал в лицо Мецию – счастливому Мецию.
Император Север сделал его префектом Египта: заметное продвижение по службе после многих лет, когда cursus honorum Меция оставался неизменным. Повелитель отблагодарил его за службу, за то, что согласился отправиться к Альбину и выполнил полученный приказ с риском для жизни, хоть и потерпел неудачу, а затем отважно сражался при Лугдуне.
С Египтом римлянам всегда было непросто, но эта провинция имела первостепенное значение для империи: Египет – житница Рима, Египет овеян легендами. Меций чувствовал, что его вознаградили. Вмешалась ли императрица, когда зашла речь о его назначении? А вдруг вмешалась?.. Но он тут же улыбнулся и тряхнул головой, отгоняя вздорную мысль. Если красота императрицы пленила его, это не означало, что он сам привлек ее внимание.
Корабль шел по морю, мерно покачиваясь на волнах.
Квинт Меций вздохнул, вспоминая краткую встречу с Юлией в полумраке валетудинария, когда Гален лечил его после отравления. Императрица пришла и вдохнула в него силы, так что он быстрее пошел на поправку. Они обменялись всего несколькими словами, зато наедине – и до чего же она была красива… и до чего недоступна. Хорошо, что его послали в Египет, подальше от Рима: так будет легче не мечтать о невозможном. Юлия Домна, повелительница Рима, была недосягаема для него: далеко за всеми пределами, за всеми границами.
Итак, Египет: хорошее место, хорошая награда, надежда на лучшее будущее.
Проходы внутри Большого цирка, Рим В это же время
Несколько рабов, подчиненных Каллидию, вошли в ложу, неся подносы с едой и напитками для императора, его родственников и приближенных. Он воспользовался этим, чтобы пробраться между преторианцами и скользнуть в проход, где стоял длинный ряд столов и суетились десятки рабынь – они раскладывали съестное по подносам, которые потом забирали рабы-мужчины.
Найдя Луцию, он неспешно подошел к ней, наклонился к ее уху и что-то зашептал.
Он говорил, и ее лицо светлело.
Небольшой частный дом в Субуре, возле амфитеатра Флавиев, Рим В это же время
Аквилий Феликс, глава тайной стражи, возлежал на ложе. Полуобнаженная рабыня-египтянка налила ему вина, поставила близ ложа поднос с сушеными фруктами и сыром.
Старый начальник фрументариев смаковал хмельной напиток и одобрительно поглядывал на стройное, с плавными изгибами тело служанки, недавно приобретенной на невольничьем рынке. Аквилий Феликс был одним из немногих чиновников, сохранивших должность после гибели Коммода и Пертинакса, после схватки между Юлианом и Севером и, наконец, после двух еще более крупных гражданских войн, на востоке и на западе империи. Теперь он наслаждался вином и сознанием того, что остался жив там, где большинство пали.
Он медленно поставил кубок возле подноса с сыром.
Да, времена менялись: судя по всему, Север надолго утвердился у руля обитаемого мира. Точнее, Север с Юлией. Старик хорошо понимал, что для основания новой династии императрица сделала не меньше, чем ее супруг. Дни смуты и заговоров подошли к концу. К его услугам будут прибегать реже.
Он вздохнул.
Может, оно и к лучшему.
Может, новый император забудет о нем. И никто больше не станет о нем вспоминать. Это самое лучшее: провести последние дни своей жизни в скромном доме посреди самого неприглядного квартала Рима. Никто тебя не беспокоит, никто не бросает любопытных взглядов… Но прелестная рабыня всегда с тобой.
Императорская ложа Большого цирка, Рим Средоточие власти Средоточие времен
– Мне нужно еще раз поговорить с Гетой и Алексианом, – сказал Септимий супруге. – Есть дела, которые следует обсудить. Я должен спросить их совета по поводу важнейших назначений, которых будет много.
– Тогда я уединюсь с Месой.
Север покачал головой и мягко взял ее за запястье, удерживая на месте, у перил ложи, откуда приветствовал народ.
– Нет, останься с детьми. Люди рады тебя видеть.
– Но они славят тебя.
– Нет. Думаю, не только меня. И знаешь что? Я должен кое-что тебе сказать… должен был сделать это много дней, нет, недель назад.
– Что же это? – с любопытством спросила Юлия.
Септимий Север помолчал. С трибун все неслись хвалебные крики.
– Ты была права. Во всем. – Он пристально посмотрел на нее и стал что-то нашаривать под своей тогой – видимо, что-то небольшое. – Сделай мне одолжение, останься здесь. Разумеется, это есть и всегда будет твое законное место. – Он вынул из-под тоги блестящую золотую монету. – Держи.
Септимий воздел обе руки, показал ладони, имея в виду, что не ждет ответа, и направился к Гете и Алексиану.
На этот раз – редкий случай – Юлия повиновалась мужу и осталась с детьми, сжимая в руке золотой. Затем опустила взгляд и посмотрела на блестящий диск. И, как ни странно, не увидела императорского лика: на ауреусе был отчеканен ее собственный профиль, окруженный словами: «IVLIA AVGUSTA».
И тут – казалось, все подстроил сам властелин Рима, хотя это было лишь стихийным проявлением чувств шагавших по арене легионеров, – раздались новые крики, которых не слышалось раньше. Все началось с нижних трибун и пошло вверх, вплоть до последних, самых дальних рядов. Собравшиеся повторяли одно и то же слово, одно и то же имя:
– Юлия, Юлия, Юлия!
Она улыбнулась и повернулась к мужу. Тот поднял кубок в ее честь и сделал глоток, а между тем зрители на трибунах и солдаты не переставали восклицать:
– Юлия, Юлия, Юлия!
Больше она не отворачивалась – стояла неподвижно, как самое совершенное из греческих изваяний, как прекраснейшая нимфа, высеченная из мрамора телесного цвета, крепко сжав в кулаке свежеотчеканенную монету, и наслаждалась этой минутой.
Ее минутой.
Север все смотрел на нее без зависти или досады: взгляд того, кто поклоняется богине, взгляд влюбленного, готового отдать что угодно за ночь с обожаемой женщиной. Словно Юлия была лучшим трофеем, добытым благодаря величайшей из побед.
– Юлия, Юлия, Юлия!
Гай Фульвий Плавтиан, префект претория, в один прекрасный день возмечтавший разлучить эту женщину с императором, лишить ее власти, стать влиятельнейшим из приближенных властителя, а затем – если бы обстоятельства сложились благоприятно – свергнуть Севера и возвыситься до императора самому, вновь опустил голову. Противостояние с Юлией Домной закончилось для него полным провалом. Он ясно сознавал, что возможность изменить ход истории испарилась под Лугдуном. Плавтиан умел признать свое поражение, когда оно было очевидным. В тот день, хоть Север этого и не знал, именно Плавтиан был главным побежденным.
Юлия гордо стояла, прямая как струна, давая народу и воинам славословить ее, слушая, как десятки, тысячи глоток выкликают ее имя. Малыши Бассиан Антонин и Гета с улыбкой глядели на мать, которую приветствовали все.
Юлия Домна Сирийская.
Больше не будет улыбок Скантиллы, Мерулы и, главное, Салинатрикс. Все враги повержены. Теперь она правит миром.
Она, Юлия, переставшая быть чужестранкой.
Ставшая римлянкой.
– Юлия, Юлия, Юлия!
Победа была окончательной.
Назад: LXXIII. Тайный дневник Галена
Дальше: Приложения
