Юлия ждала в походном претории, расхаживая по палатке, словно заточенный в клетку леопард. Детей увели спать в другую палатку, охраняемую гвардейцами. Сперва она подумала, что Бассиан Антонин и Гета не должны спать до возвращения отца, но сражение затянулось до ночи, а поступавшие известия не успокаивали. Нельзя было предугадать развязку, нельзя было сказать, в каком настроении явится ее супруг. Поэтому она отослала сыновей прочь.

– Но, мама, как цезарь, как наследник своего отца, я обязан ждать императора здесь, – возразил Антонин, услышав, что мать велит уйти в другую палатку.

Гета хотел одного – делать то же самое, что его брат. И если Бассиан оставался, он не собирался уходить.

Юлия была неумолима:

– Когда ваш отец вернется, ему понадобится отдых. Что бы ни случилось к рассвету, вы должны быть начеку и готовы ко всему.

– Я ничего и не сказал, мама, – тут же отозвался Гета, не упускавший случая показать, насколько они разные – он и старший брат.

У Юлии не было никакого желания разбираться в этих тонкостях.

– Прочь отсюда, ради Элагабала!

Дети повиновались.

Сейчас, пребывая в напряженном ожидании, она жалела, что накричала на них. Но эти вечные склоки так выводили ее из себя… «Я этого не говорил», «Это он так думает», «Я ведь это заслужил», «Я заслужил другое»… Вскоре Гета станет цезарем, оба будут олицетворять будущее империи, им придется расстаться с детством, чтобы…

В палатку вошел Септимий Север.

Юлия мгновенно остановилась. Пурпурный палудаментум супруга был сверху донизу забрызган кровью. Неужели случилось самое страшное?

– Я цел. Я не вступал в бой лично, но посетил полевой валетудинарий. Там все в крови. У старика Галена и других врачей будет много работы, – проговорил он, пока Каллидий возился с застежкой запачканного плаща.

Голос императора звучал до крайности сурово.

– Ты цел, и это главное, – сказала Юлия, подойдя к нему. Ей хотелось обнять мужа, но Каллидий никак не мог расстегнуть плащ. – Оставь! Уйди! Я займусь сама.

Атриенсий понял, что хозяйка готова взорваться. Оставалось лишь подчиниться, и он тут же покинул палатку.

Юлия коснулась пальцами золотой фибулы, удерживавшей палудаментум на туловище ее супруга. Они стояли так близко друг к другу, что можно было говорить на ухо.

– Ты цел, ты цел… – повторяла она своим нежным, опьяняющим голосом.

Закрыв глаза, он втянул в себя запах жены и на краткий миг ощутил прилив счастья. Затем вернулись сомнения, подозрения и недовольство, лицо его снова омрачилось.

– Это и вправду для тебя главное? – спросил император.

Юлии наконец удалось справиться с застежкой. Она хотела расцеловать супруга, но этот вопрос, жесткость в голосе и горечь, написанная на лице мужа, заставили ее отступить на шаг, потом еще на шаг. Складывая пурпурный плащ, она проговорила:

– Не понимаю, что ты хочешь сказать и откуда этот упрек в твоем голосе.

– Ты понимала, что, узнав о провозглашении Антонина цезарем, Альбин пойдет на меня с оружием, – гневно бросил он. – И все же настаивала. Я уступил тебе и твоему… – Он прервался, но все же закончил: – И твоему безумию. И теперь мы ведем это проклятое сражение, из которого можем не выйти живыми. Ты этого хотела?

Пусть и не прямо, он назвал ее безумной, но Юлия решила оставить это без внимания и сменить предмет разговора. Кроме того, ей нужно было больше сведений, чтобы понять, насколько велики трудности. Грозит ли им полный разгром? Или Север отдался во власть сомнений, как делал всегда, если хоть что-нибудь не шло на лад?

– Битва приняла дурной оборот, – сказала она спокойно и невозмутимо, продолжая складывать плащ так бережно, словно держала в руках саму империю.

Пальцы Юлии покрылись кровью, но она, казалось, вовсе не беспокоилась на этот счет. То была кровь легионеров, преданно сражавшихся за ее супруга. Можно ли питать отвращение к этой липкой на ощупь жидкости?

– Да, она приняла дурной оборот. Я же говорил: британским легионам присуща величайшая стойкость. Они годами сражались с меатами, отадинами, неизвестно какими еще племенами, а также со сборищами пиктов, что обитают на этом нечестивом острове. И это не все. Двадцать лет назад Марк Аврелий отправил в провинцию тысячи сарматских всадников, чтобы покончить с мятежами, и Альбин привел их всех. А кроме них, есть Седьмой легион «Близнецы» во главе с этим предателем Руфом. Все дерутся с остервенением. Они знают, что поражение означает для них смерть или суровую кару от моей руки. Поле усеяно тысячами тел. Мы потеряли несчетное число легионеров. Превосходных легионеров из Паннонии, Мезии и других верных мне провинций…

Все это не было новостью для Юлии. Она хотела узнать кое-что еще…

– Но и противник, верно, потерял немало людей, – прервала она мужа, не выпуская пурпурную мантию из своих изящных ладоней.

– Да, – согласился Север, – но мои легионеры истощены многочасовым сражением, и начальники ни в чем не уверены.

– Плавтиан, Лет, кто-нибудь еще?

– Ни Плавтиан, ни Лет, ни другие не говорят ничего, но я читаю это в их глазах. Не помню боя, который продолжался бы больше одного дня. Последним, насколько я знаю, было сражение при Филиппах, когда Марк Антоний и Октавиан победили Брута и Кассия, убийц Юлия Цезаря, – тому уже более двух веков.

– Мир тогда изменился: Август заполучил империю, и… – Она замолкла, поняв, что должна сказать другое, не то, что хотела. – Эта битва, как и та, наверняка изменит мир.

Север покачал головой, его губы изогнулись в странной улыбке.

– Ты невероятно упряма, даже когда видно, что мы достигли пределов возможного и невозможного. Хочу сообщить тебе, что, подсчитав наши потери убитыми и ранеными, я намерен заключить новое соглашение с Альбином.

Юлия ничего не ответила и медленно опустилась на одно из стоявших в претории лож. Вошел Плавтиан. Императрица заметила, что на его одеянии вовсе нет пятен. Ни единой капли крови. Как префект претория ухитрился остаться чистым? Видимо, он держался вдали от передних рядов и от раненых, которых не навестил ни разу, в отличие от Септимия.

– Альбин отправил наместника Новия Руфа с посланием и ожидает от нас ответа, – объявил Плавтиан.

От Юлии не ускользнуло то обстоятельство, что в частной беседе с императором Плавтиан, как обычно, не прибавлял титула «сиятельный». Но это было не так уж важно. Хуже, что Септимий начал действовать, не посоветовавшись с ней.

– Альбин предлагает разделить империю, сиятельный, – закончил свою речь префект претория.

Юлия по-прежнему молчала, но почти невольно прижала к животу пурпурный плащ, который до того бережно сложила.

– Соимператоры? – осведомился Север.

Это казалось невероятным, но Руф был одним из ближайших сподвижников Альбина, и, значит, тот не шутил.

– Соимператоры, – подтвердил начальник преторианцев.

Ничего не говоря, Север повернул голову – медленно, очень медленно – и устремил взгляд на супругу. Та сидела совершенно неподвижно, комкая мужнин палудаментум. В словах не было надобности: ее глаза сказали все.

– Оставь нас одних. Я должен поговорить с супругой.

Плавтиан привык время от времени оспаривать сказанное императором, слегка изменять его распоряжения, выдвигать свои доводы, если считал, что тот поступает неправильно. Ему совсем не хотелось, чтобы император принял решение после разговора с Юлией, вездесущей Юлией, женой, которую он взял в Сирии и которая, похоже, вершила все государственные дела. Но по холодному, резкому, острому как клинок голосу императора было ясно: Плавтиан, его друг детства, назначенный префектом гвардии, тем не менее обязан удалиться. Поклонившись, Плавтиан вышел из палатки. Было еще рано уничтожать то, что привязывало императора к этой женщине. Цепь, сковывавшая их, еще не вполне проржавела. Всему свое время. Закрыв за собой полог, Плавтиан отправился восвояси.

Север повернулся к супруге.

– Нет, – сказала Юлия, прижимая к телу пурпурный палудаментум.

Император знал: разговор будет нелегким. Да, он мог распорядиться о чем угодно и пренебречь мнением Юлии. Но по какой-то неведомой причине, которую он не мог для себя определить, он всегда принимал в расчет ее чутье. Даже несмотря на то, что сам поставил ей в вину смертельное столкновение с Альбином, которое только что назвал безумием.

– Мы можем умереть. Ты, я, дети – все мы, – сказал он. – Даже борьба за империю не стоит таких жертв.

Юлия гладила обеими ладонями мягкую шелковую ткань императорского плаща, сложенного на ее лоне.

– Мы сражаемся не за империю, – сказала она.

– Мы сражаемся не за империю?! – воскликнул Север, схватившись руками за голову. Он повторял эти слова вновь и вновь, меря шагами преторий и бросая на жену короткие, быстрые взгляды. – Мы сражаемся не за империю?! Мы сражаемся не за империю?! – Остановившись возле Юлии, он склонил голову и пристально посмотрел на супругу. – Раз так, скажи мне, сиятельная Юлия Домна, мать лагерей, за что же мы сражаемся в этой адской войне, начавшейся из-за того, что мы оскорбили Альбина, по твоему наущению назначив нашего сына Антонина цезарем? Если мы сражаемся не за империю, выходит, я что-то упустил. Растолкуй мне, прошу тебя.

Юлия сделала долгий вдох. По-прежнему сидя на ложе, она выпрямилась и начала говорить, словно греческий педагог на уроке, – медленно, отчетливо произнося каждое слово, но без тени презрения или чувства собственного превосходства. Наподобие учителя, старающегося все объяснить и уверенного, что ученик его поймет, а затем применит полученные знания так, как сам он не сумеет. Юлия не могла совершить всего необходимого, чтобы эта битва обернулась тем, чем она могла обернуться. Это было задачей ее мужа – но сначала следовало его убедить.

– Мы сражаемся за то, что больше империи.

Север помотал головой, разочарованный таким туманным ответом, и снова встал перед ней в полный рост:

– Можно ли узнать, за что именно мы сражаемся?

Юлия поняла: настало время открыть ему все. «Мы достигли пределов возможного и невозможного», – изрек он. Два войска, равные по силе и одинаково истощенные, тысячи погибших, неясный исход боя, военачальники, обуреваемые сомнениями, легионеры, ужасающиеся при мысли о продолжении битвы, северные провинции от Британии до Данубия, лишенные защиты – в одних солдат не было вовсе, в других осталась только горстка – и отданные на милость варваров. На кону стояло все, а ее супруг не знал, что́ решается в этой смертельной схватке. Не зная этого, он не мог найти в себе достаточно отваги и веры.

– Мы сражаемся не за империю, супруг мой, а за династию. И не потому, что наша семья связана с династией, которая началась с Нервы и Траяна, а затем продолжилась божественным Антонином и божественным Марком Аврелием, хоть мы и назвали старшего сына Антонином. Нет, одно это не стоит тех усилий, тех войн, тех противостояний, на которые мы себя обрекли. Моя цель… наша цель, – тут же поправилась она, – заключается в том, чтобы основать новую императорскую династию. Нашу династию. Род Нервы и Траяна угас с нечестивым Коммодом. Настало время создать собственную династию. Ты станешь ее основоположником, а Антонин и его брат, который в должное время также получит титул цезаря, – твоими преемниками. Новый род, новая кровь, семейство, которое вечно пребудет у власти: сперва сыновья, потом сыновья сыновей. Вот за что мы ведем борьбу сейчас, на этом поле боя. И если она продлится два дня, неделю, месяц – так тому и быть. Соимператоры? Только не вы с Альбином, который предаст тебя при первом удобном случае. Ты это прекрасно знаешь и именно поэтому слушаешь меня сейчас. Соимператорами будут наши дети.

Готово.

Она это сказала.

Юлия вздохнула, затем слегка расслабила спину и плечи. Теперь все зависело от ее супруга. Сама она не могла встать и отправиться на поле сражения. Она бы с радостью так и сделала, но легионеры за ней не пойдут. Солдаты могли последовать только за Септимием – Септимием, полностью убежденным в истинности ее слов.

Север сел на солиум у стола с картами и уставился в землю: одна рука на листе бумаги с очертаниями империи, другая уперта в колени.

– И давно ты все это обдумала?

– Когда мы впервые встретились в Эмесе, я, тогда еще девочка, сказала, что рождена быть царицей. А у цариц всегда есть дети, которые становятся царями. Вот с тех пор.

– С тех пор? Еще до нашей свадьбы?

– Со дня нашего знакомства. Ты был женат на другой, но я знала, что ты вернешься ко мне, – уверенно проговорила Юлия. – Женщина, даже если она еще ребенок, знает, когда мужчина вспыхивает к ней страстью.

Север вновь улыбнулся, уже не так сурово, но все еще не поднимая взгляда:

– Тебе мало империи.

– Да. Наши сыновья должны наследовать тебе. Альбин никогда этого не позволит, и ты в глубине души это знаешь. Вы оба понимали, что ваше соглашение, направленное против Юлиана, а затем против Нигера, не просуществует долго.

Север посмотрел на нее, не двигаясь с места:

– И ты хочешь всего сразу.

– Всего сразу. Империю целиком и династию.

Оба долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец, не отрывая взгляда от супруги, Север выкрикнул:

– Плавтиан!

Префект претория тут же вошел в палатку. Юлии показалось, что он слишком уж быстро откликнулся на зов. Видимо, он стоял совсем близко к пологу… Так близко, что мог подслушать разговор? Что он услышал? Все? Или какую-то часть?

– Да, сиятельный?

– Пусть Руф передаст этому изменнику Альбину, что завтра мы встретимся на поле боя. И если он хочет стать императором, то сперва должен прикончить меня и перебить всех моих воинов.

Плавтиан сглотнул, но не сказал ничего. Ответ ему не понравился, но тон Севера не допускал возражений. Префект претория поклонился и покинул палатку.

Юлия с Севером снова остались одни.

– Благодарю, – сказала она и одарила его заговорщической улыбкой.

– Еще рано, – с суровым видом ответил он. – Я надеюсь войти в твою палатку живым и торжествующим, но не знаю, случится ли это. Ты убедила меня в том, что нужно сражаться и побеждать, но не в том, что победа близка. Альбин хитер, он что-нибудь придумает. Это единственное, в чем я уверен.

– Это наместник Тарраконской провинции, сиятельный, – пояснил Лентул.

С тех пор как Альбин провозгласил себя императором, он исполнял обязанности начальника его личной охраны.

– Пусть войдет, – сказал Альбин и посмотрел на супругу, которая сидела рядом с ним в просторном атриуме. Альбин решил провести ночь в своем лугдунском доме. – Он вернулся с ответом Севера.

Руф выглядел обеспокоенным. Слов не требовалось, но он все же сказал то, что было очевидно для всех:

– Он отказывается от соглашения. Не хочет делить власть и империю, сиятельный.

– Это все Юлия, проклятая потаскуха. Снова она! Я уверена, – вставила Салинатрикс, чей взгляд был полон ярости. – Чужестранка, которая желает править нами всеми и подзуживает своего мужа! Тот готов идти на поводу у сирийской шлюхи, лишь бы не заключать соглашения с патрицием и одним из старейших сенаторов.

– Не так уж важно, кто решает, она или он. Его ответ таков, и это все, что следует знать, – сказал Альбин, кивнув несколько раз. Он расхаживал по атриуму, не отводя глаз от пола. Но вот он остановился и поглядел на Руфа, потом на Лентула и, наконец, на супругу. – В сущности, я рад. Не сомневаюсь, что мы его разобьем. Убежден, что мы одержим верх. – Он внимательно посмотрел на Лентула. – Готовьте ловушку. Работы должны быть закончены до утра. Все лилии. Завтрашний рассвет станет последним для Севера.

– Хочешь отдохнуть или побыть со мной? – спросила Юлия.

Север, сидевший на другом конце палатки, у стола с картами, окинул взглядом свою жену, распростертую на ложе.

– Я должен отдохнуть, но хочу побыть с тобой.

Юлия не двинулась с ложа:

– Приходи. – И она протянула руку ладонью вверх, в знак приглашения.

– Здесь?

– Думаю, сегодня преторий – как никогда подходящее место. – Она улыбнулась. – Мы ведь уже делали это в претории.

Он послал ей ответную улыбку:

– Да, и не раз…

– Ну так что же?..

Север медленно встал, подошел к ложу, сел рядом с женой, поцеловал ее в щеку, затем в губы, одновременно снимая свое окровавленное одеяние. Юлию нисколько не смущали эти красные, местами не высохшие пятна. То была кровь паннонских и мезийских легионеров. Кровь, на которой возводятся династии.

– Ложись, супруг мой. Этой ночью я буду неистовствовать. Ради тебя.

Так она и поступила.

Юлия отдавалась Северу с былой страстью, с прежним пылом, как в первую брачную ночь. От мужчины, бравшего ее, она родила двоих детей, потом прошла с ним через две войны, заполучила высшую власть. Но этого ей было мало. Этот мир должен был принадлежать ее семейству, из поколения в поколение. И если понадобится новый бой, даже новая война, – что ж, они будут биться до конца. В ту ночь она сражалась с Альбином внутри претория, точно самый отважный из воинов: до последней капли пота, до последнего вздоха, до последнего стона.

Север испытал высшее наслаждение.

Раз, другой, третий…

Несколько раз.

И она тоже.

Они лежали рядом, обнаженные; Юлия ласкала его крепкий торс, закаленный во многих сражениях.

– Смерть или победа, так? – спросил Север, но без гнева, успокоенный, умиротворенный, переставший спорить сам с собой.

– Так! Здесь, в Лугдуне, мы впервые соединились. Здесь родился наш первый сын. Здесь мы не имеем права потерпеть поражение.

– Все или ничего, – тихим голосом добавил Север.

Закрыв глаза, он провалился в объятия Морфея.

Юлия подождала, затем медленно, очень медленно повернулась под простыней, приблизила свои пухлые губы к уху спящего супруга, чувствуя его спокойное, мерное дыхание и прошептала так, словно хотела, чтобы это слово заслонило все остальные образы и воспоминания, которые могли явиться ему во сне:

– Всё.