Легионеры копали землю, как простые крестьяне, собиравшиеся засеять целое поле «лилиями».

Лентул следил за тем, чтобы они вскопали всю – до последнего клочка – равнину на правой оконечности боевого порядка войск Альбина. Солдаты работали почти всю ночь без передышки. Зато им предстояло последними вступить в бой, который должен был возобновиться с первыми лучами солнца.

– Не оставляйте нетронутой земли! – приказывал Лентул, осторожно пробираясь на своем коне между торчащих кольев.

Многочисленные ямы были почти незаметны в скудном свете звезд, но, конечно, стали бы хорошо видны в ярких лучах Аполлона. Поэтому следовало хорошенько прикрыть их ветками, срезанными с деревьев и кустов, свежесорванной травой. Когда-то такие ловушки засыпали цветами, откуда произошло их название – «лилии». Одну из них устроил Цезарь своим противникам-галлам. Но этим холодным февральским днем, в сердце Галлии, солдаты не сумели отыскать цветов и взяли то, что было под рукой.

Ямы, вырытые легионерами Цезаря были не слишком глубокими – пять футов, не более того. Однако солдаты под руководством Лентула, выполняя приказ Альбина, выкопали десятифутовые ямы и вбили колья. Острия кольев, смотревшие вверх, ждали того мига, когда они смогут вонзиться в плоть вражеских солдат и лошадей.

Работа шла споро.

Лентул неукоснительно следил за тем, чтобы легионеры закончили рыть ямы до начала четвертой стражи. Им даже удалось немного отдохнуть перед рассветом. Новый день – и последний, который предстояло встретить Северу. Лентул представлял, как тот валится со своего коня в одно из этих смертоносных углублений. А дальше – путешествие в царство мертвых, без погребальной церемонии, без монеты, которую требовал Харон, лодочник загробной страны, за перевоз души усопшего на тот берег Стикса. Император был обречен на протяжении более века бесцельно скитаться вместе с женой и детьми по берегам темноводной реки, протекающей через Аид.

Юлия открыла глаза. Ее муж поспешно облачался в военное одеяние. Каллидий готовился подать ему доспехи. Императрица встала, как и была, полуобнаженная; раб благоразумно удалился вглубь палатки.

– Я велел Гете, Плавтиану, Лету, Цилону и остальным явиться сюда с рассветом, – пояснил Север, проверяя, хорошо ли сидит на нем посеребренный панцирь.

Тот должен был плотно прилегать к телу в течение всей битвы, даже если бы император пустил коня в галоп. Север решил, что в этот день он бросит в бой конницу и лично поведет ее на врага.

Юлия приблизилась и поцеловала его в губы, держа в руках пурпурный палудаментум. Затем умело развернула его и накинула на плечи мужа, быстро застегнула фибулу и отошла на шаг, любуясь им и его плащом без единой складки: властелин Рима, властелин мира. Ее властелин. Ее мира.

– Я останусь с детьми, – сказала она.

– Ты не хочешь узнать, какую атаку я задумал? – не без удивления спросил он.

– Это сражение. Ты хороший полководец. Превосходный. Уверена, что задуманное тобой принесет свои плоды. А я буду ждать позади, с твоими детьми, надеясь встретить тебя как единственного императора Рима, супруг мой, когда завершится эта схватка.

Септимий Север был поражен тем, как искусно она одела его, хотя ей не помогали рабыни и умастительницы. Было ясно, что, если Юлия спешит с важным делом, она способна работать руками быстро и ловко.

– Клянусь Юпитером, твоя уверенность придает мне сил, – сказал он, когда жена приготовилась наградить его последним поцелуем.

– Это нам и нужно, – улыбнулась она и покинула преторий.

Полдюжины преторианцев препроводили ее в детскую палатку. Сыновья мирно спали, хотя неподалеку от них через час должно было начаться сражение, призванное определить их ближайшее будущее, а в случае победы Севера – и отдаленное.

В преторий вошли Гета, потом Плавтиан, за ним Лет, Цилон, прочие легаты и трибуны. У всех были суровые лица.

Император понял, что ожесточенная битва, длившаяся целый день и не давшая перевеса ни одной стороне, по-прежнему тяготеет над умами его военачальников. Надо было вдохнуть в них силу, которую сообщила ему Юлия. Если лучшие его люди не будут уверены в победе, сомнения одолеют центурионов и всех легионеров в первой шеренге.

– Мы изменим ход сражения прямо сейчас, – заявил Север без обиняков. Как он и предполагал, все принялись жадно слушать. Прекрасно. То, чего он хочет; то, что нужно. Но это лишь начало. – Этой ночью Альбин предложил мне разделить империю. Я отказался. Мы одолели презренного Юлиана и мятежного Нигера, завоевали Осроену и Адиабену не для того, чтобы делить что-либо с тем, кто составляет заговоры против нас. Альбина ждет тот же конец, что и Нигера. Вскоре моему взгляду предстанет его голова, отделенная от тела. Но это произойдет не потому, что я так говорю, а потому, что сегодня мы изменим ход сражения в свою пользу. – Север повернулся к столу, где лежала карта равнины, недавно составленная разведчиками данубийского войска, и продолжил свою речь, указывая пальцем то на одно, то на другое место. – Альбин хочет, чтобы мы оба истощили свои силы в длительной схватке. Он чувствует себя уверенно, ведь позади него – Лугдун с запасами, позволяющими продержаться несколько месяцев. Он укроется там, если задуманное им не удастся. Но мы не только сорвем его замысел, мы истребим его войско. Альбин наверняка построит своих воинов в triplex acies, как вчера, мы – с виду – сделаем то же самое, но с одним заметным изменением: большинство наших сил будет сосредоточено на правом крыле, над которым начальствует Гета. – Он поглядел на брата, тот решительно кивнул, полный, как и Север, желания сделать нечто необычное, способное застать противника врасплох. – Гета должен обойти левое крыло Альбина. Мы будем сдерживать противника в середине боевого порядка, как и вчера, что потребует от нас величайших усилий, ведь мы располагаем меньшим числом свежих воинов. Поэтому натиск Геты должен быть убийственным с самого начала. Преторианскую гвардию под началом Плавтиана и Лета я буду держать в запасе, на тот случай, если потребуется послать подкрепление в середину боевого порядка или в любое другое место на передовой. Ее вмешательство может стать решающим. Я рассчитываю на вас.

Он посмотрел на Плавтиана и Лета, те кивнули.

– Хорошо, очень хорошо. Цилон будет сражаться в центре. Я, с большей частью конницы из состава легионов, двинусь на врага в левой части поля боя, в надежде обойти его правое крыло. Надеюсь, мы с Гетой справимся, так что противник будет окружен и уничтожен. Если кто-нибудь из нас завязнет или станет испытывать нужду в подкреплении, ему на помощь придут Плавтиан и Лет с преторианцами. Вряд ли Гета столкнется с трудностями – мы дадим ему немало когорт. Скорее неприятностей следует ждать в центре и на нашем левом крыле, где буду я. Плавтиан и Лет должны внимательно следить за тем, что там происходит. Все это сопряжено с опасностью, но победу добывают только смельчаки. – Он помолчал, не отрывая взгляда от карты. – Есть вопросы?

Никто не сказал ни слова. Замысел понравился всем. Он совсем не походил на то, что они делали накануне. Было радостно думать о том, что теперь им предстоит действовать по собственному разумению, а не повторять ходы противника, словно они бились сами с собой, стоя перед гигантским зеркалом, отражавшим не только передвижения войск, но также кровь, убитых и раненых. При Иссе император тоже решил дерзнуть – и, хотя сражение вышло тяжелым, они одержали победу. Всем казалось, что в этот день случится что-то подобное. Окрыленные военачальники вышли из претория. Север знал, что бодрость, которой напитала его Юлия, передалась его сподвижникам.

Он улыбнулся. Все начиналось с Юлии. Всегда. И этот долгий день, предвидел он, закончится ею: он вернется к ней победителем и возляжет с самой прекрасной в мире женщиной. И самой отважной.

Квинт Меций оглянулся, сидя на коне. Император Север вывел часть когорт с этого крыла в другое место. Так и предполагалось, судя по тому, что сказал ему и другим начальникам легат Цилон. Меция не было на совещании, где император разъяснил легатам и префекту гвардии, как им предстоит действовать против врага.

Он вздохнул.

Прошло всего несколько недель, как он оправился после отравления. Он не смог выполнить полученного задания, навлек на всех беду и едва не расстался с жизнью. Сиятельный Север дал ему еще одну возможность проявить себя. Сможет ли он искупить вину на поле боя?

Он снова вздохнул.

Император, неизвестно почему, назначил его помощником начальника постоянной конницы. Надлежало доказать, что он, Квинт Меций, – из породы героев.

Альбин пытливо изучал поле боя, стараясь понять, что означают передвижения частей противника. Рядом с ним были Лентул и Руф, ждавшие новых указаний, перед тем как отправиться на вверенные им крылья войска.

– Север перемещает основные силы направо, – заметил Лентул.

– Похоже, так, – согласился Альбин. – Но это не важно. Пусть он получит там перевес. Главное, чтобы он оказался на своем левом крыле… где его ждет ловушка. Если он сгинет, его войско сгинет вместе с ним. – Он нахмурился. – Любопытно… Поменяйся Север местами со своим братом, все было бы иначе.

– Мы одержим верх благодаря случайности, – закончил его мысль Лентул.

– Нет. Мы одержим верх по милости богов, которые оставили Севера и перешли на нашу сторону. – Альбин взглянул в небо. – Ни облачка. – Он опустил взгляд, вспомнив о буре, которая помогла Северу разбить Нигера при Иссе. – На этот раз дождя не будет. Он одинок и идет навстречу своей смерти.

– Ради Юпитера, за Рим, за Севера! Вперед, на врага! – закричал Гета во весь голос, обращаясь к своим трибунам и центурионам. – Император ждет от нас блестящей победы на этом крыле. Не подведите!

Букцинаторы затрубили, призывая солдат идти в наступление.

Солнце только-только показалось из-за горизонта. Им предстояло ударить по врагу, опередив его. Накануне первым в наступление пошел Альбин, но в этот день Север велел выдвигаться, как только покажутся солнечные лучи. Гета испытывал нескрываемую радость.

– Мы раздавим их, – пробормотал он сквозь зубы. Без всякого хвастовства и зазнайства. С глубокой убежденностью.

Выхватив меч из ножен, он поправил шлем, пришпорил коня и поскакал между двумя когортами, решительно устремившимися вперед.

Видя, что Гета отдает приказ о наступлении, Фабий Цилон также привел в движение свои когорты, чтобы они, по возможности, шли вперед, не отставая от правого крыла под началом Геты.

– Вспомогательные, вперед! Ради Юпитера, ради Марса, за императора! – прокричал он.

Север подскакал к Квинту Мецию, как раз когда Гета и Цилон отдавали распоряжения своим воинам.

– Всадники готовы? – осведомился он.

– Да, сиятельный.

– Хорошо.

Император помолчал, глядя, как шагают вперед легионеры Геты и Цилона: стремительно, без оглядки, забыв об осторожности… особенно те, что на правом крыле. Нет, его брат не подведет. Такого еще не случалось. А вот что произойдет в центре и на левом крыле, сказать было трудно. Проявят ли солдаты достаточную стойкость? И главное, сумеет ли он, находясь во главе постоянной конницы, обойти войско Альбина на этом крыле?

Север оглянулся. Плавтиан и Лет наблюдали за тем, что делается на поле сражения, всадники-преторианцы только и ждали приказа, готовые вступить в бой, если дела пойдут плохо. Разумная мера предосторожности. Но сейчас настало время проявить отвагу. События покажут, какой замысел породил он, Север, – смелый или безрассудный.

– Туда, – сказал он Мецию.

Тихо, будто страшился собственных слов. Но все же сказал.

Меций с должной решительностью передал приказ своим воинам, и турмы, пришедшие с Данубия, пустились в долгий путь, обходя левое крыло собственного войска, чтобы встретиться с врагом. Для этого следовало пройти через ущелье на краю поля боя, за которым виднелась бескрайняя зеленая равнина.

– Лентул, отправляйся на наше левое крыло и постарайся любой ценой сдержать продвижение Северова брата, – быстро проговорил Альбин, после чего обратился к наместнику Испании. – А ты, Руф, возглавишь конницу и двинешься прямо на Севера. Но не забывай о том, что мы задумали.

– Я хорошо все помню, сиятельный.

– Пять тысяч пятьсот сарматских всадников останутся в запасе. А теперь – на Севера!

Новий Руф стремительно отошел и поскакал в ту сторону, где стояла прибывшая из Британии конница.

– Первой шеренге легионеров вступить в бой вместо вспомогательных! – распорядился Гета.

Одни воины быстро сменили других. Гета заметил, что и британский легат Лентул сделал то же самое. Итак, он хочет, чтобы повторились события предыдущего дня. Но этого не будет. Ни в коем случае.

Гета ждал терпеливо – но недолго, намного меньше обычного. Как только стало видно, что легионеры выказывают первые признаки усталости, он приступил к новой замене:

– Вторая шеренга легионов! Ради Юпитера, за императора Севера!

Противник опять сделал то же самое, но Гета тут же велел совершить третью замену в первой шеренге. У Лентула, вражеского легата, было намного меньше войск в запасе, и он не мог отвечать тем же с такой же быстротой. Ему пришлось оставить в первой шеренге тех солдат, которые уже сражались какое-то время. А Гета бросил в бой свежие подкрепления. Так продолжалось и дальше: Гета молниеносно производил замены, и в первой шеренге у него неизменно бились отдохнувшие воины. Наконец, спустя два часа, цель – прорвать вражеский строй на этом крыле – была достигнута. В нескольких местах были видны бреши. Гета велел своим людям не ослаблять натиска. Следовало полностью окружить противостоявшее им войско.

Цилон разъезжал между вверенными ему когортами. Он не мог делать замены с такой же скоростью, как Гета, – большая часть сил Севера сосредоточилась на правом крыле, чтобы Гета мог зайти в тыл противнику. Воины, подчиненные Цилону, один за другим выбывали из жестокой схватки: надо было изо всех сил сдерживать врага в центре и на левом крыле. Как бы то ни было, они сражались доблестно и пока еще держали строй, хотя и с большим трудом. Это было единственной целью: не допустить прорех в боевом порядке, пока Гета и сам Север стараются повернуть ход битвы в их пользу. Только бы им это удалось… и, если можно, поскорее. Цилон не был уверен, что сможет сохранять строй еще несколько часов. Без подкреплений уж точно не сможет.

Когорты Цилона стойко выдерживали натиск вражеских сил, но Север знал, что нужно совершить нечто большее, пойти в решающий прорыв, как сделал его брат на правом крыле.

– Теперь наша очередь, – сказал Север, обращаясь к Квинту Мецию. Ударив шпорами коня, он пустил его в галоп. – На врага!

И они стремительно начали – Север впереди, за ним Меций, далее все остальные – обходить вражеские порядки. На этом крыле им встретились последние британские когорты, которые имелись у Альбина.

Новий Руф наблюдал за тем, как вражеские конники, во главе с Севером, скача во весь дух, приближаются к ним.

– Помни мои распоряжения, – не раз и не два говорил ему Альбин в это утро.

По указанию Руфа, несколько когорт сместились из центра вправо, чтобы сдержать натиск неприятельской конницы. Легионеры бежали сломя голову, но все же опоздали: Север с большей частью всадников уже окружали британские когорты.

– Конницу в бой! – приказал наместник Испании.

Всадники из Седьмого легиона «Близнецы», усиленные постоянной конницей британских легионов, кинулись на людей Севера. Люди и лошади схлестнулись; казалось, сам Вулкан наносит яростные удары где-то далеко во чреве мироздания. Земля сотрясалась, кровь омыла все вокруг – людей, животных, почву и траву.

Натиск конных воинов Севера был таким неистовым, что Руф не колебался ни минуты: он знал, что должен делать. «Помни мои распоряжения… Мои распоряжения».

Он с силой втянул в себя воздух и объявил общее отступление.

– Отходим! Все! Ради Геркулеса! – заорал он что есть мочи.

Его людям не нужно было повторять дважды: они с радостью поскакали прочь рысью, а некоторые даже галопом, оголив этот участок поля боя. Главное – спасти свою жизнь, остальное потом. Но что, если их бегство приведет к поражению всего войска? Об этом они предпочитали не думать.

– Они отступают! – прокричал император.

– Именно так, сиятельный! – подтвердил Квинт Меций, слегка раздосадованный тем, как легко дался этот успех. Да, немало всадников из его турм полегло, и все же…

Север не колебался ни мгновения: впереди было ущелье, обозначавшее выход из долины, а вдоль его края тянулся обширный зеленый луг, по которому мчались, быстро удаляясь, неприятельские всадники. Прекрасный кусок земли, поросший травой и отделявший их от замыкающего отряда противника. Он увидел и самого Альбина в окружении охранников. Дальше – пять с чем-то тысяч конных сарматов, обозревавших горизонт.

– Скачем на него! – проревел Север, обращаясь к Мецию и другим начальникам; видя, что между ними и Альбином никого нет, они воодушевились так же, как сам император. – Скачем на него! – повторил он, уже предвкушая близкую победу.

Паннонские и мезийские всадники, перестроившись должным образом и достигнув расположения британских когорт, обратили в бегство постоянную конницу противника и продолжали двигаться вперед. Для Севера все было совершенно ясно: зеленый луг, который расстелили перед ним сами боги, словно пышный праздничный ковер, ведущий к единоличной власти над империей.

– Остановитесь, чтоб вас, остановитесь! Остановитесь! – безостановочно взывал Гета.

Его легионеры обратили врагов в бегство и теперь преследовали тех, кто искал спасения в тыловом лагере, что было вполне объяснимо, но опасно для хода боя. Гета пытался исправить эту ошибку. Не преследовать бегущих, а устремиться в центр поля боя, чтобы ударить в спину британским легионам, которые сражались с воинами Цилона и угрожали прорвать его строй: такова была первоочередная задача.

– Остановитесь, чтоб вас, ради всех богов, или я самолично прикончу каждого после битвы!

Неизвестно, что́ в конце концов подействовало – мощь его голоса, недвусмысленные угрозы или усилия центурионов, старавшихся довести этот приказ до всех солдат, – но легионеры из Паннонии и Мезии прекратили преследование и стали перестраиваться, выполняя распоряжения брата императора. Гета улыбнулся и махнул рукой трубачам, чтобы те объявили всем когортам о необходимости повернуть и броситься на британские легионы. Казалось, что замысел должен вот-вот исполниться – но тут земля задрожала…

Клодий Альбин с суровым лицом наблюдал за поражением своего войска, за тем, как рушатся его мечты о властвовании над римским миром. Однако этот закаленный воин все так же твердо держал поводья своего коня, а его сердцебиение почти не участилось. До полного разгрома было еще далеко. Да, ряды его солдат смешались на радость врагу, но все шло так, как он и задумал.

Альбин не был вторым Нигером. Он не собирался бежать с поля боя: исход противостояния не был предопределен и он использовал еще не все средства, которые имелись в его распоряжении.

Посмотрев на сарматских предводителей, он указал им на когорты Геты, поворачивавшие, чтобы ударить по легионам, сражавшимся в центре. Те кивнули и пришпорили своих коней, защищенных латами и казавшихся могучими чудовищами. Кони пошли ровной, тяжелой рысью, от которой дрожали корни редких деревьев, росших кое-где на равнине, а к небу поднимался ужасающий грохот.

После этого Альбин повернулся, проверяя, что делается на другом крыле. Север несся прямо к нему через необозримый зеленый луг.

Он не двинулся ни на дюйм. Всадники – последние воины, что оставались в запасе, – были посланы против Геты. Его охраняли лишь две сотни гвардейцев: отряд, который паннонские и мезийские воины, ведомые Севером, уничтожили бы в считаные минуты.

Альбин бросил взгляд на Новия Руфа, который понемногу наводил порядок, препятствуя беспорядочному бегству британской постоянной конницы. Всадники перестраивались в какой-нибудь тысяче шагов от Альбина.

Он улыбнулся.

Эта победа будет намного слаще обычной, ведь враг слепо мчится навстречу собственной гибели.

Чудесный бескрайний луг! И конь Севера только что ступил на него!

Гета имел полное преимущество на своем крыле, но его солдаты, не став окружать британские легионы, продолжали наступление, тесня замыкающий отряд врага. Все же брат императора добился того, чтобы они повернули влево и ударили в спину неприятелю, который бился против когорт Цилона посередине равнины. Этот ход, хотя и запоздалый, мог бы стать смертельным для противника, но тут земля заходила ходуном.

Гета посмотрел туда, где располагались задние ряды британского войска. Пять с половиной тысяч сарматов, в панцирях, на лошадях, которых защищали тяжелые латы, могучей рысью мчались прямо на них. Он провел тыльной стороной ладони по губам, потом по лбу, который весь покрылся потом.

– Проклятье! – сказал он тихо, затем повторил во весь голос: – Проклятье!

Но даже так его услышали лишь несколько начальников, находившихся неподалеку, – до того оглушительно грохотали копыта двадцати двух тысяч закованных в броню коней.

Он знал, что сарматские всадники стоят в тылу у врага, ожидая своего часа, но подумал, что Альбин бросит их против конницы Севера и брат сдержит сарматов при помощи своих преторианцев. Однако Альбин не стал никого выставлять против Севера, который несся вперед на другой оконечности поля боя. Что за нелепость?! Впрочем, ему следовало думать не об этом, а о том, как встретить тяжеловооруженных всадников неприятеля.

– Мечите копья! Ради всех богов, мечите копья, все, что есть! – завопил он. – Лучникам изготовиться!

Он намеревался нанести сарматам как можно больше потерь, прежде чем они врежутся в его передовые когорты. Легионеры и воины из вспомогательных частей принялись осыпать врагов пилумами и камнями из пращей. Железная стена, приближавшаяся к ним, столкнулась с тучей метательных снарядов. Сто с лишним всадников пали, но более пяти тысяч продолжали наступать.

– Лучники! Стреляйте! – велел Гета.

Те выпустили сотни стрел. Еще около сотни сарматов распростерлись на покрасневшей от крови – еще вчерашней крови – траве. Остальные неумолимо двигались вперед.

Оставалось лишь одно средство, способное их остановить.

Будет много погибших. Очень много. Но иначе – отступление. Гета был не из тех, кого легко запугать, и он не собирался подводить брата.

– Щиты к земле! Никто не отходит ни на шаг!

Перед противником вырос заслон из щитов шириной свыше тысячи шагов. Сарматы летели прямо на эту преграду, словно ее не существовало, словно там ничего не было. Топот копыт заглушил все остальные звуки. Кое-кто из солдат Геты покрылся потом; кое-кто закрыл глаза, подпирая свой щит плечами. Были и такие, которые плакали. Но все стояли как вкопанные – ведь сам Гета был с ними, обводя их взглядом, и никто не хотел и не смел пускаться в бегство в присутствии брата императора.

Раздался громоподобный стук – железные наконечники копий и латы столкнулись с деревянными щитами и бронзовыми умбонами. Некоторые сарматы попробовали пустить своих коней поверх щитов, но это удалось лишь некоторым, самым ловким – слишком тяжелым было боевое облачение животных и людей. На это и рассчитывал Гета. Однако многим все же удалось пробраться между легионерами, орудуя копьями и мечами. Воины Геты, ослепленные страстным желанием остаться в живых, рубили все без разбора, часто не видя, с кем они сражаются, посреди месива из лошадей, панцирей и крови. Наконечники копий протыкали руки и ноги сарматов, конские животы. Но из-за брони цели достигал лишь один удар из трех. Сарматы не останавливались, топча окровавленных воинов, раненых и убитых, проникая сквозь строй паннонских и мезийских когорт. Гета по-прежнему восседал на своем коне, отдавая приказы.

– Запасные когорты, вперед!

Север в изобилии снабдил его запасными силами, и Гета решил бросить в бой всех воинов до единого, но не отступать. Сарматы, хорошо защищенные, яростные, неистовые, прорвали triplex acies, но в то утро у Геты было не три шеренги солдат, как обычно, а пять. В конце концов всадникам стало ясно: сколько бы врагов они ни положили, им не удастся пробиться черед бесконечные ряды когорт, которые предстали их глазам. Что же делать?

Гета испытывал сложную смесь чувств, разочарование пополам с удовлетворением: он так и не смог окружить противника и ударить по нему сзади, но зато не дал озверелым сарматам одолеть свое войско. Хватит ли этого для победы? Или нет?

Север наконец увидел, как нелегко приходится его брату, но отправка пяти с половиной тысяч сарматов на это крыло давала возможность подобраться к Альбину. Это были две главные задачи: во-первых, схватить вражеского вождя, во-вторых, окружить неприятеля и налететь на британские легионы в центре поля боя, чтобы Цилон тоже мог перейти в наступление. Выполняя их, следовало сокрушить и истребить войско, приведенное Альбином из Британии и Испании.

Самопровозглашенный император, надевший пурпурную тогу в Карнунте, предводитель данубийских легионов, которого солдаты восемь раз объявляли императором, разделавшийся с Юлианом и Нигером, покорившим для Рима два царства, Адиабенское и Осроенское, скакал, уверенный в своей победе, по обширной зеленой равнине – и внезапно заметил, что его всадники стали десятками пропадать в земле, поглощаемые ею как по волшебству. Он продолжил двигаться вперед среди всеобщего замешательства, пока его собственный конь не споткнулся и не полетел вниз, увлекая за собой всадника.

– А-а-а-а!

Север с конем угодили в одну из ям, вырытых ночью людьми Лентула. Хорошо наточенный кол принял их на свое смертельное острие, пронзая кожу, мышцы, кости, забрызгивая кровью и закидывая кусочками плоти влажное чрево смертоносной ловушки. Император Септимий Север исчез с поверхности земли, как исчезают сны: одним махом, в один миг, в мгновение ока. Так перед глазами пробуждающегося человека тают последние остатки воображаемого ночного мира.

– Боги! – только и успел воскликнуть он, перед тем как все стало темным, беззвучным и бессловесным.

Юлия вышла из походного претория. Она уже много часов ждала каких-нибудь определенных известий о ходе сражения, но все сообщения, которые до нее доходили, были путаными и противоречивыми. Похоже, Гете удалось расправиться с врагами на своем крыле, но теперь он сдерживал жесточайший натиск сарматской конницы. Цилон ценой больших потерь держал оборону в центре поля боя, и имевшиеся у него силы постоянно уменьшались. Север с постоянной конницей решил прорваться на другом крыле. Однако уже какое-то время – недолгое, но казавшееся ей вечностью – с переднего края не поступало никаких вестей, хотя она велела Лету сообщать о сколь-нибудь важных событиях. Лету. Не Плавтиану. Для чего связываться с Плавтианом? Взаимная неприязнь между ними нисколько не уменьшилась. Но все это сейчас не имело значения.

При Иссе рядом с ней была Меса, но затем она уехала в Рим с Алексианом и осталась там. Юлия все понимала, но очень скучала по сестре, которой могла поверять свои сомнения, страхи, свою растущую неуверенность. Она обвела взглядом горизонт, надеясь понять, как идет сражение. Нет, далеко, слишком далеко… Битва и равнина, где эта битва протекала, казались какой-то беспорядочной мешаниной из пехотинцев, всадников и отдаленного гула – неясного и в то же время грозного. Юлия остро чувствовала боль, которую испытывали люди и животные всего в трех милях от нее. Но ее слух не улавливал ничего определенного.

Юлия замерла.

У нее возникло дурное предчувствие. При Иссе такого не было.

– Коня, – велела она одному из стражников, стоявших возле палатки.

Негромко. Ей не требовалось повышать голос, чтобы отдать приказание.

Преторианцы переглянулись, и один из них мигом выполнил повеление императрицы. Император велел как следует охранять свою супругу, но не сказал, что ее следует удерживать силой в лагере, позади боевых порядков. Конечно, ему и в голову не пришло, что такое распоряжение может оказаться необходимым.

Юлии подвели коня.

Гвардейцы пребывали в замешательстве.

Умеет ли императрица ездить верхом?

Да, умеет.

Она выучилась этому еще ребенком, в доме своего отца.

Юлия тут же пустила лошадь рысью. Вслед за ней поскакали около десятка преторианцев, ошарашенные не меньше, чем стражники у палатки: докуда отважится добраться императрица?

Наконец они добрались до задних рядов данубийского войска, где располагался отряд преторианской конницы, вверенной Плавтиану и Лету. Сидя в седле, Юлия хорошо различала поле боя. Она принялась искать глазами то, что хотела увидеть. И на кратчайший миг ее сердце вдруг перестало биться: там, на равнине, должны были восседать на конях двое в пурпурных мантиях – два монарха, оспаривающие друг у друга верховную власть. Но императорский палудаментум был на плечах лишь у одного человека, и этот человек находился во вражеском стане. Альбин.

Юлия продолжала обшаривать взглядом поле: ни ее супруга, ни его пурпурного плаща. Худшие предположения обернулись ужасающей действительностью…

Лет тоже не мог отыскать взглядом императора. Север куда-то делся – как и предводительствуемые им десятки, нет, сотни всадников.

– Они устроили ловушки, «лилии», ямы! – воскликнул он, глядя туда, где оставшиеся в живых легионеры, объятые смятением, двигались с предельной осторожностью, стараясь не попасть в смертоносные углубления. – Идем на выручку императору!

Но у Плавтиана были другие намерения, которые он вынашивал издавна. То, чего он втайне желал, еще никогда не казалось таким близким…

– Кроме нас, других запасных отрядов нет, – сказал префект претория. – Гета еще не закончил обходить противника, выполняя распоряжение императора. Когорты Цилона в центре сильно ослаблены и могут дрогнуть под натиском врага. Мы должны ждать: вдруг наше присутствие понадобится там?

Лет не верил своим ушам.

– Но император сбит с коня! – воскликнул он.

Замыслы Плавтиана с каждой секундой делались все смелее.

Все грандиознее.

– Подождем, – снова возразил он. – Возможно, Севера не видно за всадниками; и если мы устремимся туда, все рухнет…

Он прикидывал с невероятной быстротой: если император пал, но все же они одержат верх и Альбин погибнет… кто окажется в самом выгодном положении, чтобы притязать на престол? Конечно же он сам! Ему послушны все гвардейцы. А легионеры… Что ж, если Север назначил его префектом претория, именно к нему должно перейти начальствование над всем войском. Достаточно объявить, что он станет защищать права наследника Севера, юного Антонина: тот еще ребенок и не может предводительствовать легионами. Присягнув на верность маленькому Антонину, солдаты получат все мыслимые знаки отличия и выплаты. А править будет он, Плавтиан. Он заручится преданностью гвардейцев – каждый получит круглую сумму по случаю воцарения нового императора. Расправившись со своими недоброжелателями, он устранит сперва Антонина, затем его младшего брата и, наконец, Юлию. Или все-таки начать с нее? Так будет разумнее и спокойнее. Все складывается просто превосходно…

Лет что-то говорил, но Плавтиан не слушал.

Зачем?

Он не станет ничего предпринимать. Так правильнее.

Сердце Юлии то билось сильнее, то слегка утихало. Конница Лета и Плавтиана не двигалась с места уже много часов и не меняла своего построения. Кровь Юлии кипела в жилах.

– Вперед, вперед… – бормотала она, словно разговаривала с конем, пришпоривая его, чтобы он перешел с шага на быструю рысь, близкую к галопу. То же самое немедленно сделали сопровождавшие ее всадники.

Надо было добраться до задних рядов преторианской конницы и распорядиться, чтобы Плавтиан с Летом двинулись на врага.

Колья пронзили туловище коня в нескольких местах: разъяренный, смертельно раненый, он вертелся и брыкался в тщетной попытке избавиться от воткнувшихся в него острых, убийственных пик. Север чудом остался цел, защищенный от смертоносных орудий разодранным, кровоточащим брюхом животного: ушибы рук и ног – вот и все. Но надо выбраться из ямы, иначе умирающий, обезумевший от боли конь может до смерти забить его копытами, нанося удары наудачу, не видя никого и ничего, в попытке – увы, безнадежной – положить конец своим страданиям.

Но как выбраться? Яма была глубокая, конь бился как сумасшедший. Никакого способа спастись из смертельной ловушки. Север хотел выяснить, что случилось с остальными всадниками, однако для начала должен был выбраться из ямы сам.

– Ко мне, гвардейцы! – прокричал он, но тут же осознал, как это нелепо. Преторианцы остались в запасе, слишком далеко, и на помощь не придут. – Ко мне, конники! – поправился он.

Как ни удивительно, над краем ямы показалось знакомое лицо. Квинт Меций.

– Сиятельный, держи! – воскликнул тот, встав на колени и протянув ему руку.

Север ухватился за нее не раздумывая. Меций потянул изо всех сил, император помогал ему, упираясь ногами в стенку ямы, хватаясь пальцами за корни и стебли. Вдвоем они управились быстро, и вскоре Север выбрался из западни, приготовленной Альбином для него и его конницы.

Радость освобождения длилась недолго. Окинув взглядом поле, Север увидел лишь половину своих всадников. Было ясно, что остальные, как и он, угодили в сотни ям, вырытых на этом проклятом лугу.

– Как я мог быть таким глупцом? – вырвалось у Севера, пока Меций поздравлял его со счастливым избавлением.

– Сиятельный, к нам подходят британские и испанские когорты, а также конница Руфа! И все они хотят схватить императора! – сказал Меций, указывая на пурпурную тогу, безошибочно указывавшую на императорское достоинство Севера. – Наша конница рассеяна… я говорю о тех, кто не попал в ловушку. Нам следует бежать, сиятельный, отступать и… – Он снова показал на пурпурный плащ, не решаясь произнести эти слова, но все-таки произнес: – Я слышал приказ, отданный вражескими начальниками: всем искать человека в пурпурном плаще, а когда он будет найден – убить его. Так распорядился Альбин. Умертвить императора Севера как можно скорее и доставить его голову к нему. Сиятельному следует избавиться от императорского палудаментума, иначе нас будут преследовать все неприятельские пехотинцы и всадники. Есть надежда, что император останется в живых, но для этого его не должны узнать среди всеобщего смятения.

Север устремил взгляд на середину поля. Десятки когорт во главе с Новием Руфом, вражеские конники… Все они приближались к ним. В войске Севера царил хаос – сотни воинов попа́дали в ямы. А Меций – кто он такой: умный хитрец или трус? Выход, который предлагал трибун, выглядел совсем не героическим.

Времени думать или спорить не было.

Внезапно в потоке мыслей всплыла одна: за то короткое время, что он, Север, имел дело с Мецием, тот выказал, по крайней мере, одно качество: поразительную способность к выживанию.

С трудом, мысленно осыпая себя тысячами упреков, Север расстегнул застежку пурпурного плаща – того самого, который Юлия так бережно сложила накануне вечером, когда они говорили об основании новой династии, того самого, который она помогла ему надеть наутро, – и бросил на землю.

– Идем! – проговорил наконец Север.

И оба они, не имея лошадей, побежали со всех ног к замыкающему отряду своего войска.

Плавтиан и Лет, которых обуревали совершенно разные чувства, внимательно осматривали поле сражения, ища глазами пурпурный палудаментум Севера, но нигде не находили. Единственным человеком, облаченным в пурпурное одеяние, был Альбин на противоположном краю равнины.

– Надо идти на врага, – настаивал Лет, не повышая голоса.

Не стоило показывать всем, что два начальника преторианской гвардии несогласны между собой. Это нанесло бы ущерб боевому духу. Он решил, что в случае надобности отдаст приказ перейти в наступление сам.

Плавтиан еле сдерживал улыбку. Чем дольше они не видят Севера, тем больше вероятность, что тот пал в бою. Перед Плавтианом предстал целый мир, полный возможностей. Следовало лишь до последнего придерживать гвардию, не бросать ее в бой. Нет, конечно, хорошо одержать победу… но лучше всего, если Север будет при этом мертв.

Все складывалось безупречно. Слишком уж безупречно. Один из трибунов подошел к нему и указал на замыкающий отряд. Плавтиан медленно обернулся.

И не поверил своим глазам: к ним подъезжала, сидя на коне, Юлия Домна. Проклятая супруга Севера – здесь? Как эти бестолковые преторианцы, охраняющие ее и детей, позволили ей покинуть обоз?

Мысли лихорадочно сменяли друг друга. В присутствии Лета он мог вести себя как прежде, во всяком случае до поры до времени, но в присутствии императрицы – нет. Как ему ни противно, какую бы ненависть он к ней ни питал, он не мог и дальше праздно стоять в тылу, когда Севера нигде не видно: императрица могла стать свидетельницей его бездействия… его предательства. Север мог не послушать Лета, не поверить ему, не одобрить его приказа идти вперед. При Иссе Лет прибыл со своей конницей слишком поздно, и Плавтиан знал, что это всегда можно поставить ему в вину. Но Юлия… Если император жив, он будет слушать ее каждый день, каждую ночь. Поверит ли он ей? Трудно предвидеть будущее. Но Плавтиан не чувствовал себя побежденным – он твердо верил, что Север погиб. Главное – не создать у его жены впечатления, будто он, Плавтиан, намеренно бездействует. Но он придерживает гвардию, это очевидно. Юлия уже подъехала… Как вывернуться?

– Лет, ради всех богов, я не стану больше ждать! – выкрикнул он так, чтобы слышали все, кто находился вблизи, включая, разумеется, императрицу. – Говори что хочешь, но мы идем на приступ! – Он оглянулся. – Гвардия, ко мне! Идем спасать императора!

Ничего не понявший Лет, не успев ответить, пустил коня в галоп. Преторианцы направились туда, где по полю разъезжали конники постоянных частей – смятенные, разгромленные, без предводителя. В эту минуту Лет знал и понимал только одно: они спешат на выручку к своему повелителю.

Юлия Домна остановилась там, где считаные мгновения назад стояли кони Плавтиана и Лета. Слова префекта дали надежду, но одновременно заставили ее затрепетать от страха: спасать императора? Так что же, Север ранен… мертв?

Она почувствовала, как увлажнились щеки, и посмотрела на небо. Дождя не было.

Проведя тыльной стороной ладони по лицу, она поняла: это слезы.

Неизвестно как, неизвестно из-за чего, но все, за что она боролась, вдруг стало неважным. Впервые за долгое время, впервые после гибели Коммода, ничто не казалось ей важным: ни империя, ни династии. Она бросила взгляд на поле боя и не увидела императорского плаща. Это она вынуждала его сражаться снова и снова, не делая передышки между войнами, сражаться против всех и вся – и вот теперь его нет. Септимий исчез.

Тылом ладоней она вытерла щеки.

От слез стало видно еще хуже.

Надо успокоиться.

Прийти в себя.

Но где же Септимий? Где?

– Меса, что, если я его потеряла? – вопросила Юлия сестру, словно та была рядом. – Что, если он пал в бою?

Квинт Меций и Север нашли двух коней, лишившихся всадников, и тут же пустились вскачь, но теперь они уже не шли на противника, а бежали от него. Впрочем, очень скоро Север остановился и повернул назад. Меций последовал его примеру.

Император наблюдал за ходом боя: его брат, по-прежнему противостоявший всем сарматам, сумел их остановить. Цилон, против всех ожиданий, не допустил ни одного прорыва, хотя и не мог перейти в наступление. Боевой порядок посыпался только слева, там, где всем распоряжался сам Север: ловушки-«лилии» поглотили немалую часть постоянной конницы, но многие всадники, подобно ему и Мецию, остались целы и теперь отходили.

– Будем наступать, Меций, – сказал император. – Соберем конницу и пройдем тем же путем, что Руф, избегая ям. – Он указал на вражеского повелителя. – С Альбином всего двести всадников. Идем на него!

Гнев и ярость в его голосе подействовали так заразительно, что Меций не колебался ни мгновения и громко обратился ко всем конным воинам:

– Сиятельный Север здесь! Император велит переходить в наступление!

Север выхватил спату из ножен, висевших на боку у коня, и стал потрясать ею в воздухе, привлекая внимание к себе. Многие сразу узнали его. Север всегда был рядом со своими солдатами, жил в лагере, навещал раненых после боя, и все узнавали его даже без пурпурного плаща, утраченного в пылу сражения или, как сейчас, сброшенного во избежание погони. Впрочем, об этом знал только Меций. Всадники из паннонских и мезийских легионов начали подтягиваться к императору.

– Преторианская гвардия с нами! – добавил Север, видя, что к ним галопом скачут Плавтиан и Лет. – Ради Юпитера! За Рим!

И он пришпорил коня, устремляясь на неприятеля.

Ничто еще не решилось. Все подвисло в воздухе. Изменилось лишь одно: теперь Север намеревался отрубить Альбину голову не из государственных, а из личных соображений.

Гета разделил свои силы надвое. Часть когорт осталась сдерживать сарматов, чтобы те не обратились против второго отряда: его Гета решил использовать для удара сзади по британским легионам в центре поля боя.

Цилон увидел, что Гете наконец удалось зайти в тыл британским когортам и ударить. Вражеские воины пришли в смятение.

– Вперед! Вперед! – зарычал Цилон и встал в первую шеренгу.

Надо было прорвать неприятельский строй в самом центре. Его люди были измучены от чрезмерного напряжения, но, видя, что легат идет в первой шеренге, воодушевились и вновь обрели силы.

Север и его всадники пересекли равнину, старательно избегая ям-«лилий». Никто больше не попался в ловушку: все держались близ ущелья, в которое уже вошла часть войска.

У выхода из ущелья их встретил Новий Руф с постоянной конницей британских и испанских легионов. Но то ли из-за бешеной жажды мщения, обуявшей людей Севера, то ли из-за их численного превосходства – к ним присоединились всадники-преторианцы – он потерпел неудачу. Тарраконский наместник понял, что борьба – по крайней мере, в этой части поля боя – проиграна, но не стал отдавать никаких приказов. Он натянул поводья, без единого слова повернул лошадь и пустился в сторону Лугдуна, даже не поинтересовавшись, что велит делать Альбин. Оглянувшись, он увидел, что Цилон прорвал строй британских легионов в центре, а брат Севера обрушился на них с тыла. Только сарматы продолжали биться. Но дело, со всей очевидностью, оборачивалось скверно. Отныне для Руфа существовало только одно: Лугдун с его крепкими стенами.

Клодий Альбин наблюдал то же самое, что и Руф, и быстро пришел к такому же выводу: сражение проиграно. И война тоже? Этого он пока не мог сказать. Для начала следовало спасти основную часть войска.

– Всем отходить к Лугдуну! – распорядился он, и во все места, где его войска еще держали строй, помчались конные гонцы.

Сарматы отступали упорядоченнее всех, и поэтому Альбин решил присоединиться именно к ним, видя, что Север со своими преторианцами начал охоту на него. Закованные в броню всадники с Востока стали его личной охраной.

Нет, Альбин не считал, что война проиграна. Он запрется в Лугдуне и будет сражаться под защитой городских стен. Потом свяжется с Лупом и предложит ему больше денег, предложит все, что тот захочет. Может, ренские легионы все же пойдут за ним. А Сенат по-прежнему благоволит ему. Да, patres conscripti, запуганные Севером, пока молчат, но Сульпициан все время твердит: когда удача повернется к нему лицом, сенаторы встретят его с распростертыми объятиями. Ничто еще не потеряно.