Септимий Север лучился радостью. Он решил обосноваться за пределами города, где могли остаться предатели, способные покуситься на его жизнь. Что же касается всего остального, он был спокоен и даже доволен: Нигер повержен и умерщвлен, Сирия пала к ногам победителя, в Эмесе, родном городе его супруги, он был встречен как герой-освободитель. И это еще не все: его усилия увенчались разгромом Осроенского и Адиабенского царств, взбунтовавшихся против Рима. Мятежные города были наказаны, гарнизоны, сохранившие верность Риму, как в Нисибисе, – освобождены. Империя приросла двумя новыми провинциями: Осроеной и Месопотамией. Один лишь Траян зашел дальше его – но то случилось после многих лет царствования и многих походов. Правление же Севера только начиналось. Может быть, рано или поздно он воздвигнет в Риме монумент для напоминания о своих подвигах тем, кто живет ныне, и тем, кто придет на смену. Наподобие мавзолея Августа или, например, колонны Траяна… В память намертво врезались строки, посвященные деяниям первого императора и высеченные на стенах анкирского храма.

Сидя в походном курульном кресле, Север одним духом опустошил кубок с вином – до последней капли. Затем протянул руку, и раб, сопровождавший его повсюду, быстро наполнил сосуд. Император никак не мог стереть улыбку со своего лица. Ничто не омрачало удовольствия, доставляемого вином, этой летней ночью в сердце Месопотамии, невдалеке от освобожденного Нисибиса.

Ничто и никто.

Было приятно также знать, что и его легионеры в этот самый миг наслаждаются вином, которое он повелел раздать сверх положенного, за свой счет.

Поводов, чтобы пить, было немало, и все радостные.

Он стал обладателем новых титулов – parthicus arabicus и parthicus adiabenicus, причем отказался зваться просто parthicus или parthicus maximus: то и другое означало бы, что он одержал победу над парфянским царем. Ему пока что не хотелось дразнить Вологеза Пятого. Возможно, позднее… Но для начала следовало утвердиться у власти, вернуться в Рим, убедиться, что все спокойно. Дальше будет видно. В будущем может случиться все, что угодно. Почему бы не дойти до тех мест, которых достиг Траян? Не завоевать Парфию, раз и навсегда покончив с надоедливым и воинственным восточным соседом?

Он отпил еще.

– А-а-а-ах!

То был вопль чистого наслаждения. Как хорошо! После победы вино казалось еще вкуснее.

Помимо прочего, поход, как он и предполагал, позволил восстановить единство внутри войска, разные части которого прежде насмерть бились друг с другом: одни на стороне Севера, другие на стороне Нигера. В Месопотамию вошли большей частью солдаты из Паннонии и Мезии, но также несколько сирийских вексилляций. Север желал, чтобы все они сражались в одном строю против внешнего врага: это лучшее средство, чтобы сплотить солдат и народы. Борьба с внешним противником стала отличным лекарством для римского войска, израненного гражданской войной. Все шло так, как он задумал.

Он сделал еще один глоток.

Казалось, напиток становится все вкуснее и вкуснее.

Да, он был хорош. Не напиток, а сам Север. Превосходный военачальник, достойный государственный муж. Вот почему он одолел Юлиана, сенаторов, Нигера, осроенцев и адиабенцев. Он очень хорош. После победы над адиабенцами солдаты в седьмой раз провозгласили его императором – и все это за каких-нибудь два года. Пятый, шестой и седьмой – после сокрушения Нисибиса и уничтожения последних очагов сопротивления в этих местах. Мало кто из императоров мог похвалиться столькими чествованиями. Ему хотелось расплакаться от ничем не замутненного счастья. Он знал: никто и ничто никаким образом не может омрачить его великого торжества здесь, в палатке, где он сидел один. Из этой походной палатки он правил почти безграничной империей – от Каледонии до Евфрата, а теперь и до Тигра, от Рена и Данубия до своих родных африканских пустынь.

Но вот занавеси отодвинулись, в проеме показались Лет, Валериан, Аннулин и Кандид, его доверенные легаты, вместе с которыми он одержал все эти победы.

– Что-то случилось? – спросил Север без тени напряжения в голосе.

Какие еще трудности, какие неприятности – в Месопотамии, на Востоке, во всей империи – могли нарушить полнейшее спокойствие, в которое он погрузился после победы над всеми своими врагами?

Валериан, Аннулин и Кандид посмотрели на Лета. Тому не надо было оглядываться – он знал, чего все ждут от него. Именно он проводил с Севером больше всего времени – и до, и после того, как они оставили Верхнюю Паннонию. Именно он вручил Северу голову Нигера. Дело, с которым они явились, было весьма щекотливым. Не зная, как воспримет его император, легаты решили, что говорить должен Лет, ближайший соратник Севера, которого тот ценил больше всех.

– Сиятельный… – несмело начал Лет.

– Говори, говори, – подбодрил его Север. – Вы пришли очень вовремя. Выпейте со мной. – Он повернулся к рабу. – Кубки и вина для всех!

Каллидий спешно отправился исполнять повеление хозяина.

Минута-другая – и четыре золотых кубка были полны вина. Император встал, готовясь произнести здравицу.

– За единство Рима! За разгром всех наших врагов и за Юпитера!

– За единство Рима, за императора Севера, за Юпитера! – воскликнули четверо военачальников – хором, словно подготовились к этому заранее.

Возглас шел из самых глубин души: они были крепко привязаны к Северу, считая, что тот делает все правильно – в Риме, на границах империи, в борьбе с врагами… Но сейчас они пришли, чтобы кое-что прояснить и кое-чего потребовать.

Осушив кубок, Лет поставил его на стол под стенкой палатки. Затем вернулся на середину и встал перед императором:

– Сиятельный, мы пришли, потому что легионеры беспрестанно говорят об одном и том же.

Улыбка Севера слегка потускнела. В голове стали роиться мрачные мысли. Правда, он еще был опьянен радостью победы, все опасности казались далекими. Солдаты не поделили добычу? В валетудинарии плохо лечат раненых? Приближается еще одно неприятельское войско? Вологез решил предпринять наступление? Но разве он не занят подавлением мятежа в Мидии? А может, легионерам выдали не все жалованье?

– О чем же они говорят? – спросил он, по-прежнему спокойно, без напряжения, но уже понимая: что-то произошло. Кто же решил прервать его наслаждение победной ночью?

Лет сглотнул слюну.

– Это касается императрицы, – сказал он наконец.

Север с самого начала знал, что Юлия приносит ему много пользы, но ее присутствие вызовет недовольство легионеров. Он не знал еще, в чем дело, но вот они, неприятности – после стольких битв и походов. Казалось, солдаты смирились с тем, что супруга императора повсюду сопровождает его, но теперь выяснилось, что это не так.

– Что же они говорят о Юлии?

И Лет рассказал.

Во всех подробностях.

Слушая его, Септимий Север растирал кончиками пальцев виски, не прерываясь ни на секунду.

Римская императрица распустила волосы. Рабыни вымыли, почистили и умастили ее. Здесь, близ возвращенного Риму Нисибиса, в изобилии имелась вода, и Юлия решила омыть все свое тело. На ней были палла, стола и изысканная туника из хлопка, тонкие и в меру облегающие одежды: под ними угадывались прекрасные изгибы стройной фигуры, гладкая кожа, упругая грудь. Да, она была красива, как прежде. Знала это. И рассчитывала на это. Она чувствовала себя поразительно хорошо – это обнадеживало. После сокрушительной победы на Востоке ее муж должен был смягчиться.

Юлия вздохнула.

Она скучала по сестре, но та осталась в Эдессе с Алексианом: Север попросил его следить за порядком в соседней Осроене, пока сам он совершает поход в Месопотамию. Разумный шаг – но Юлия лишилась своей ближайшей наперсницы, дававшей отраду во время бесконечного путешествия.

Снаружи послышались возгласы. Юлия без труда узнала повелительный голос супруга. Занавеси отодвинулись, и в палатку вошел Септимий Север – без разрешения, без предупреждения.

Юлия повернулась к нему.

– Уйдите все, – сказала она.

Умастительницы побросали склянки с мазями, притираниями и маслами и спешно покинули палатку.

Север, ворвавшийся, как вихрь, сделал шаг в сторону, выпуская рабынь. Когда супруги остались вдвоем, он принялся расхаживать вокруг Юлии. Его мужской взгляд подмечал все: стройный стан, мягкие очертания тела, смуглую, как у всех сирийцев, кожу, длинные, недавно расчесанные волосы… И над всем этим витал опьяняющий аромат розовых лепестков – императрица разбрасывала их вокруг своего ложа, где бы ни останавливалась.

– Люди… мои военачальники во главе с Летом пришли говорить со мной… о тебе и твоем присутствии в действующем войске, – наконец произнес император.

Юлия кивнула, хотя ничего не понимала. В течение всего похода против Нигера император смирялся с ее пребыванием в войске, она стала чем-то вроде дополнительной поклажи. При этом супруг никогда не выказывал к ней пренебрежения, хотя порой гневался, как после битвы при Иссе. После вступления в Эмесу, ее родной город, он позволил ей и детям показаться во время торжественного шествия – и тогда она сочла, что ее отношения с мужем и его воинами наконец начали улучшаться. Что же случилось? Военачальники пожаловались на нее? Все эти месяцы она считала, что хорошо понимает происходящее вокруг, а теперь словно очутилась во мраке. И это было очень неприятно.

– О моем присутствии? – переспросила она, чтобы выиграть время для размышлений.

Север ходил по кругу, пожирая ее горящими глазами. Юлия хорошо понимала, что значит этот взгляд. Но почему сейчас, после того как военачальники на нее пожаловались?..

– Мои легаты предложили… нет, настойчиво попросили… Да, мои легаты попросили провозгласить тебя матерью лагерей.

Описав очередной круг, император наконец остановился. Юлия дышала спокойно, но ее сердце билось часто.

– Матерью лагерей… Как Фаустину, жену Марка Аврелия?

– Да.

– Это… звучит неплохо.

– Неплохо.

– Выходит, солдаты довольны мной и тем, что я совершаю поход вместе с ними? – продолжила Юлия, медленно и негромко.

Муж, который уже сузил круги, хорошо все слышал.

– Да, – подтвердил Север, сделав еще один шаг к Юлии.

Теперь они стояли почти вплотную друг к другу.

– Значит, – шепнула она ему на ухо, ибо Септимий наклонил голову к губам Юлии, чтобы лучше ее слышать и впитывать ее запах, ее естество, – значит, я была права, настояв на том, чтобы сопровождать тебя в этом походе.

Север слегка отстранился, сделал шажок назад, но глаза его, устремленные на Юлию, по-прежнему блестели.

Она, в свою очередь, смотрела на него в упор и ждала.

Север, хотя и через силу, но все же произнес это слово:

– Да.

Юлия Домна на миг прикрыла глаза. Затем подняла веки, чтобы продолжить разговор:

– Что будешь делать?

– Провозглашу тебя матерью лагерей.

– Помимо августы.

– Именно так. Во время этого похода я принял два титула – «Парфянский и Арабский», а также «Парфянский и Адиабенский». Будет справедливо, если моя супруга, помимо титула августы, станет носить еще один, тем более что этого желают воины. Как ты считаешь? Я пришел, чтобы сообщить тебе об этом.

– Ты уже сообщил.

– Да.

Он не двигался.

Как и она.

– Что-то еще удерживает императора в моей палатке? – осведомилась Юлия.

– Да.

– Что же? – (Север не ответил.) – Я могу сделать что-нибудь для императора?

– Можешь раздеться.

Юлия Домна не сказала ничего.

Время разговоров прошло.

Время, когда разговоров между ними не было, – тоже.

Императрица поднесла руку к правому плечу, нажала на застежку паллы, и та легко и бесшумно упала на землю. Затем настал черед столы из блестящей синей шерсти. И наконец, не сдвинувшись ни на пядь и по-прежнему стоя лицом к супругу, Юлия с силой потянула за тунику, обнажив плечо. Потом сделала то же самое левой рукой, потянув тунику в противоположную сторону.

Одеяние из тонкой хлопковой ткани соскользнуло, Юлия полностью обнажилась. Север протянул руку, она взяла ее в свою ладонь. Он повел ее к кровати, и она, не сопротивляясь, послушно последовала за ним. Ее муж больше не станет спать с рабынями. Все будет как раньше. Нет, лучше. Как раньше, с беспредельной властью в придачу.

Они занимались любовью – жадно, чувственно, страстно, нежно.

Без перерыва.

Долго.

Наконец Север лег на спину и посмотрел вверх, на потолок палатки. Ветер пустыни колыхал грубую ткань.

Голова Юлии покоилась на его груди.

– О чем думает римский император?

– О том, что только теперь я понял, как мне тебя не хватало.

– А мне тебя.

Север провел левой рукой по прямым, иссиня-черным волосам жены. Касаться свежевымытых прядей было на редкость приятно.

Юлия улыбнулась:

– А все-таки мы – странная августейшая пара.

– Почему так?

– Мы хотим друг друга. Ссоримся, как молодожены, и миримся в постели. Хотя бы поэтому мы – настоящие любовники.

– Ты права.

Так они и лежали рядом, обнявшись, слушая завывания ветра, который трепал палатку, и не говоря ни слова.

– Хочешь, повторим? У римского императора есть силы повторить? – спросила она шаловливо и в то же время дерзко.

Было видно, что ей тоже очень его не хватало.

– У римского императора есть силы для этого и для многого другого, – гордо ответил он, поворачиваясь к ней.

– Правда? Прове…

Юлия не договорила – мужнины губы прижались к ее рту.