С Нигером было покончено.

Север спокойно проводил время в Эмесе, наслаждаясь – во всяком случае до поры до времени – своим положением: он наконец-то стал единственным императором. Но радость была недолгой. Явились гонцы с Востока, принесшие тревожные вести: осроенцы и адиабенцы, пользуясь ослаблением власти Рима в этих краях, взбунтовались и пошли войной на римские гарнизоны. Хуже всего дело обстояло в Нисибисе, важнейшем римском оплоте к востоку от Евфрата: город осадили вражеские войска. Парфяне, предводительствуемые Вологезом Пятым, еще не выступили в открытую, ожидая ответных действий Севера, чтобы при первом удобном случае завладеть всей северной Месопотамией. А между тем эта область уже несколько десятилетий принадлежала Риму или, по крайней мере, находилась под его влиянием. Если бы император выказал хоть малейшую слабость, парфяне не раздумывая начали бы крупное наступление. Север знал, что не может сидеть сложа руки. Он выслушал гонцов с озабоченным видом, молча, и наконец заговорил – как отрезал:

– Нападать, клянусь Юпитером, нападать! Мы не можем вот так вот принести в жертву целый римский гарнизон!

Больше он не сказал ничего, подумав, однако, что это позволит уменьшить трения между данубийскими и восточными легионами. Совместная борьба против внешнего врага укрепит Рим. А Рим есть то, что объединяет всех солдат. Все недавние разногласия, побуждавшие их сражаться друг против друга, сойдут на нет. Кроме того, Север понимал: если осроенцы и адиабенцы нанесут поражение римлянам, сенаторы, которые поддерживали поверженного Нигера, поднимут голову и станут открыто осуждать императора. Замечания, отпущенные вполголоса, сквозь зубы, сделаются семенами будущих мятежей. «А вот при Нигере осроенцы, адиабенцы и парфяне не осмеливались на нас нападать» – такие разговоры будут вестись в тени колонн Форума. Надо было действовать, чтобы укрепить единство войска перед лицом внешней угрозы и заткнуть рот своим врагам внутри империи.

Север начал с того, что пошел на Эдессу, столицу Осроены. Вскоре она была взята; данубийские легионеры, одержавшие уже немало побед на Востоке, сражались с предельным воодушевлением. Те же солдаты, которые бились против них под началом Нигера, радовались тому, что их включили в состав войска Севера на общих правах: теперь их, несомненно, ждали щедрые пожалования – антиохийцы выплатили большой выкуп.

Осроенцы испытали всю тяжесть поражения: Север урезал их царство до крошечного клочка земли, а остальное сделал новой провинцией Рима, посадив там наместника.

Итак, почти все Осроенское царство отошло к Риму, в Эдессе скопилось множество римских легионов. Север не понимал, почему адиабенцы продолжают бунтовать и осаждать Нисибис.

– Почему они все это не прекратят? – спросил он однажды вечером в Эдессе, на совете, который собрал в своем претории.

Но вразумительного ответа не мог дать никто: ни Алексиан, ни Лет, ни Валериан, ни остальные военачальники. После того как Север сокрушил Осроену, следовало ожидать, что адиабенцы отойдут от Нисибиса. Все равно к городу вскоре прибудут римские легионы и сурово расправятся с неуступчивыми адиабенцами. Так зачем упорствовать?

– Возможно, они просто упрямы, – предположил наконец Лет.

– Или к ним на выручку обещал прийти Вологез, – заметил Алексиан.

В претории вновь воцарилось молчание.

Как обычно, Юлия присутствовала на совете. В последний год отношения между нею и императором заметно потеплели: Север был тронут приемом, оказанным ему в Эмесе. И все же Юлия старалась не говорить ничего во всеуслышание, в особенности избегая касаться военных дел. Но порой слепота военачальников приводила ее в ярость.

– Нет, они не упрямцы и не рассчитывают на парфян, – заявила она. – У них есть другой союзник, не хуже Вологеза. А может быть, и более могущественный.

Север повернулся к супруге.

– Если у тебя есть что сказать, говори, – произнес он… нет, не с презрением, но с явным недоверием.

Ему казалось, что у Юлии, как и у остальных, нет внятного объяснения тому, почему адиабенцы изо всех сил стараются уничтожить слабый римский гарнизон. Предположение Лета пока что казалось самым здравым.

– Адиабенцы знают, что такое пустыня, – начала Юлия, подойдя к разложенной на столе карте этого края и показав пальцем на местность между Эдессой и Нисибисом. – Это страшные земли, каменистые и сухие. Десятки миль без единого источника. Непереносимый зной, который начался уже сейчас, ведь скоро лето. Адиабенцы уверены, что императорские легионы не сумеют преодолеть это расстояние вовремя, чтобы снять осаду. И поэтому не отходят от города. Им не нужны парфяне, их союзник – пустыня, отделяющая римские силы от осажденного города. А Нисибис, как мы знаем от гонцов, продержится без помощи две-три недели, не больше. Наши враги уверены в своей победе, и у них есть для этого основания.

Север нисколько не усомнился, что именно так и обстоит дело, ведь его жена была родом из этих мест. А все остальные, кроме Алексиана, – чужаки. Император устремил на него свой взгляд, желая получить подтверждение или опровержение слов Юлии. Алексиан кивнул. Как бы то ни было, Север пока не получил ответа на главный вопрос.

– Что будем делать, Юлия? – спросил он, посмотрев на нее в упор. – Сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как адиабенцы изничтожают легионеров в Нисибисе, поскольку переход через пустыню в это время года, как ты говоришь, крайне опасен? И пусть мои люди знают: если их окружит враг и между ними и мной окажется пустыня, я не приду им на помощь? Так?

В его голосе слышался вызов. И все же это стало облегчением для Юлии: муж не говорил с ней ни презрительно, ни насмешливо. Он обращался к ней как к своим легатам, сомневаясь, ища выхода. Добрый знак: выходит, они встали на путь примирения. Септимию требовалось решение. Что ж, оно у нее было.

– Конечно, надо идти через пустыню. И как можно быстрее. Но будет нелегко. Пустыня страшнее, чем вооруженное до зубов войско.

Север утвердительно наклонил голову, словно принимая вызов, брошенный супругой.

– Мы пойдем через пустыню, – отчеканил император и поглядел на Алексиана. – Возьмите с собой как можно больше воды и других припасов. Выступаем завтра на рассвете.

Поначалу солдаты шагали бодро, но понемногу им становилось все труднее: солнце с каждым днем сияло дольше, и от его лучей все вокруг будто плавилось. Легионерам разрешили снять шлемы, перегревавшиеся сверх всякой меры, и покрыть головы защитными повязками. Хотя они как следует запаслись водой, ее начинало не хватать. Все колодцы, что встречались им по дороге, пересохли.

Юлия глядела по сторонам, сидя в повозке вместе с Бассианом и Гетой. Теперь император уже не настаивал, чтобы она осталась в тылу, в Эдессе. Даже если они не достигли согласия на этот счет, участие жены и детей императора в военном походе стало чем-то само собой разумеющимся.

Дети мирно спали. Оба ложились поздно – играть и гоняться друг за другом можно было только после того, как палящее солнце заходило. Юлия нисколько не сердилась на них за то, что они просыпаются поздно утром. Главное, чтобы сыновья и она сама не доставляли ни малейшего неудобства Северу. Так и вышло: во время утомительных переходов через пустыню, лежавшую в сердце Месопотамии, дети совсем не проказничали.

Но этим утром Юлию снедала тревога. Она не раз просовывала голову сквозь занавеси, предохранявшие их от солнечных лучей, и глядела в небо, удивительно синее, под которым царило полнейшее спокойствие. Безмятежность посреди пустыни, так хорошо ей знакомой. Ее муж тоже вырос среди пустыни – она окружала его родной город, Лептис-Магну, – но мало бывал здесь, на восточной окраине мира. Юлия же видела сирийские пустыни и десятки раз слушала рассказы владельцев больших караванов, которые останавливались в доме ее родителей, – рассказы о том, как страшна и могущественна природа в этих безлюдных пустошах.

Так все и было.

Она чувствовала пустыню.

Высунула руку – и ее тут же обдало сильным ветром, только что поднявшимся. Это было лишь начало.

Юлия снова выглянула из повозки. Легионеры шагали вдоль холмов, несравнимых с могучими горами, – но они были единственными возвышенными местами на этой высохшей равнине. Она обратилась к одному из всадников, сопровождавших повозку:

– Декурион, скачи к Императору Цезарю Августу и сообщи, что его супруга желает с ним говорить.

Тот посмотрел на нее с недоумением. Неслыханное дело: оставить повозку! Ему строго-настрого приказали ни в коем случае не удаляться от нее. Привезти известие императору и тем самым остановить продвижение целого войска казалось немыслимой дерзостью.

– Ради Элагабала, быстрее! – властно прикрикнула Юлия, давая понять, что не ждет от него ответа.

Декурион натянул поводья, ударил коня ногами и пустился вскачь, решив про себя: чем скорее он доберется до императора и вернется обратно, тем менее тяжким будет его проступок. К Северу он подъехал, истекая потом – и не только из-за жары.

Император к тому времени уже заметил, что один из его личных охранников, следовавших за войском, отделился от остальных и помчался к нему.

– Что случилось? – спросил он.

– Это один из конников, охраняющих императрицу, сиятельный, – ответил Лет, возглавлявший походный отряд гвардии. Плавтиан, префект претория, остался в Риме. – Он сообщает, что сиятельной Юлии требуется поговорить с императором. Видимо, дело срочное. Так уверяет императрица.

Север замедлил ход коня, но не остановился. Юлия отправилась в поход против его воли. Да, она оказала ему большую помощь, особенно под конец борьбы с Нигером: благодаря ей сирийские города, и прежде всего Эмеса, встретили римские легионы куда менее враждебно, чем могли бы. Это позволило наладить снабжение войска, не прибегая к постоянному насилию. И за это она попросила только одно: отправиться в Эмесу, что оказалось верным решением. Юлия терпеливо переносила его гнев из-за того, что она не пожелала оставаться в Риме. Молчала, когда он спал с рабынями. Почти не брала слова на императорском совете, а когда говорила, ее речи были весьма благоразумны. Но просить о чем-то… этого не было с тех пор, как они покинули Рим. Неподчинение – сколько угодно. Например, во время битвы при Иссе, когда он велел ей удалиться, а она осталась… Но тут он понял, что по привычке начинает осыпать жену упреками. По правде говоря, Юлия не раз просила о встрече с ним во время этого похода, но это было мягкое пожелание, а не требование срочно увидеться с мужем. Чего же она хочет? Север остановил коня. Может, заболел кто-нибудь из детей? Гален был далеко, в Пергаме, о чем известил его письмом: он наконец-то смог предаться своим исследованиям. Надо было взять его с собой, когда они возвратились из Месопотамии, но к чему теперь эти запоздалые сожаления…

Север развернулся и галопом поскакал вдоль колонны легионеров к повозке императрицы. Солдаты сразу поняли, что у царственных супругов будет разговор. Такого не случалось ни разу с начала похода. Легионеры, скучавшие в этой пустыне и к тому же уставшие от изнурительных переходов, оживились, в их глазах заблестело любопытство. Что происходит?

Подъехав к повозке, Север повернул коня и пустил его шагом, двигаясь с той же скоростью, что и императорское семейство. Юлия откинула занавесь, предохранявшую от солнечных лучей, и собралась было заговорить, но муж ее опередил:

– С детьми все в порядке? Если им слегка не по себе, ничего страшного. Я предупреждал, что женщинам и детям не место на войне.

Юлия с гордым и суровым видом проглотила упрек, который уже по счету.

– Сыновья императора спят и чувствуют себя хорошо, – отозвалась она.

– Тогда… зачем ты вызвала меня?

Ей хотелось сказать: «Разве ты не видишь?» Но вокруг были военачальники, включая самого Лета, и она не могла позволить себе неосторожных высказываний. Север, как и она, вырос среди песчаных просторов, в Проконсульской Африке, и должен был помнить о пустынных ветрах. Но сейчас он, похоже, всецело был поглощен военной стороной этого долгого, утомительного перехода. Будь рядом Алексиан, Север, возможно, обратился бы к нему за подтверждением сказанного Юлией. Но император предпочел оставить верного Алексиана в Эдессе, возложив на него важную задачу: связь с войском и его снабжение не должны были прерываться ни на миг.

– Приближается песчаная буря, – наконец проговорила Юлия. – И притом жестокая.

Север поглядел на небо и понял, что ветер усиливается.

– Правда, – согласился он, не сказав больше ни слова.

Он не знал, как быть. Припасы и вода подходили к концу. А вдруг бури все-таки не будет? Тогда выйдет, что они остановились напрасно, потеряв драгоценное время.

– Надо отвести легионы на возвышенность, – уверенно сказала Юлия. – Лучше всего вон на те холмы. Все должны быть готовы к тому, что придет буря. Пусть солдаты прикроются щитами, замотают лица тряпками, защитив прежде всего нос и уши. И, если можно, смочат ткань в воде.

– У нас нет лишней воды для того, чтобы смачивать тряпки, – заметил Лет.

Север посмотрел на него и кивнул. Недостаток воды был главной трудностью.

– Во имя Элагабала, делайте что угодно! – бросила Юлия. – Но если песок забьется в нос, солдаты умрут от удушья. Кроме того, можно взять масло и смазать им ноздри и под носом. Так будет легче дышать. Что с маслом?

– Масла достаточно, – сообщил Лет.

– Итак, возвышенное место, щиты, мокрые тряпки, нос, смазанный маслом. Солдаты встают на колени, прикрываются щитами и могут дышать, – быстро подытожила императрица.

Все замолкли. Под колесами хрустели мелкие камешки, во множестве рассеянные по пустыне.

– Что нам делать? – спросил наконец Лет, посмотрев на императора.

Север не отрывал взгляда от горизонта, изучая далекие тучи. Ветер становился все безжалостнее. На несколько мгновений Север опустил веки, словно хотел уловить звуки и запахи пустыни. Потом взгляд его сделался суровым.

– Сделаем в точности так, как предлагает императрица, – отрезал он.

Лет приложил кулак к груди и пустил коня в галоп, чтобы отдать распоряжения начальникам. Ни он, ни другие трибуны не были уверены, что придет буря, но никто не осмеливался возражать против прямого приказа императора.

Север по-прежнему ехал шагом, рядом с повозкой.

– Вы в добром здравии? – спросил он.

– Да, – ответила Юлия, довольная тем, что он впервые за долгое время вслух осведомился о том, как поживают его жена и дети.

Она знала, что привязанность мужа к ней никогда не пропадала полностью, но понимала также, что ее непослушание разозлило его невероятно. Последней каплей стал ее отказ покинуть поле сражения при Иссе и отправиться в Византий.

– Да, мы в добром здравии. У нас есть вода и масло для всех троих. Здесь, в повозке, мы спокойно переждем бурю.

Север так и не взглянул ей в глаза. Кивнув, он натянул поводья и поскакал к передовому отряду вместе с конными охранниками, не заговаривая ни с кем, оглядываясь по сторонам, наблюдая за тем, как солдаты начинают двигаться в другую сторону – к холмам, на которые указала Юлия. Лет вернулся и теперь, как и раньше, ехал рядом с императором.

– Сиятельный… – начал он. – Я понимаю, зачем мы должны обмотаться мокрыми тряпками, смазать маслом нос и прикрыться щитами. Я согласен и с тем, что войско должно остановиться: если налетит буря, надо быть готовыми ко всему. Но стоит ли отводить солдат на холмы? Разве у их подножия не безопаснее?

Север взглянул на горизонт.

– Буря надвигается вон оттуда. – Император показал на восток. – Видишь тучи? Я должен был заметить их раньше. Императрица не ошибается, это случится скоро. Права она и в том, что нам следует направиться на возвышенное место. В детстве я жил в Африке, здесь все точно так же.

Лет не сказал более не слова. Было ясно, что царственные супруги знают пустыню намного лучше его и высказывать вслух свои сомнения неуместно.

Легионы расположились на вершинах холмов. Центурионы принялись расставлять когорты, так, словно они собирались разбить лагерь, но приказали не ставить палатки. Вместо этого каждый должен был выкопать в песке небольшое углубление, достаточное для того, чтобы поставить туда щит и затем укрыться за ним, стоя на четвереньках. Кроме того, центурионы раздали воду, велев ни в коем случае ее не пить: этой водой надо было смочить тряпки для лица. Все получили также оливковое масло и узнали, что с ним нужно делать.

Легионеры тут же принялись отпускать шуточки насчет масла, но, привыкнув к дисциплине, выполнили указания центурионов в точности.

– Говорят, это императрица определила, что на нас идет песчаная буря, – переговаривались центурионы.

– Она родом из этих краев, знает, что здесь и как, – рассуждали легионеры.

Ветер становился все сильнее. Солдаты стали замечать, что песок вокруг них слегка приподнимается. Сперва лишь отдельные песчинки, которые взмывали и уносились яростным Субсоланом, восточным богом ветра. Но вскоре их окружило настоящее облако, пока еще не слишком плотное: сквозь него различалась громадная стена песка, которая летела по воздуху прямо на них.

Юлия смотрела из повозки. Она велела снять занавеси. Если бы ветер надул их и повозка опрокинулась, все, кто находился внутри – дети и она сама, – могли покалечиться, возможно даже насмерть.

– Мы останемся здесь, в повозке, – объяснила она сыновьям, смачивая носовые платки и заматывая их вокруг шеи, одному и другому, следя за тем, чтобы ткань как следует прикрывала лицо и уши. – Ее борта будут нашими щитами. Вам понятно?

– Да, мама, – хором ответили оба мальчика.

Видя, что дети встревожены, Юлия наградила их улыбкой:

– Это будет ваша первая песчаная буря. Великолепное зрелище.

Успокоительные слова помогли: страх сменился любопытством. Но когда Бассиан с Гетой повернулись к горизонту и стали смотреть на песчаную стену, которая неслась к ним во весь опор, лицо Юлии сделалось суровым.

– А для тебя, мама, это тоже первая песчаная буря? – спросил Бассиан, не отрывая взгляда от близкой угрозы.

– Нет, сынок, я уже видела другие, – ответила Юлия. – Главное – пригнуться и закрыть глаза, когда я скажу. Хорошо?

– Да, мама, – ответили дети.

– А я не боюсь! – добавил Гета.

– Как же! – отозвался Бассиан и оттолкнул его от себя, ударив кулаком в плечо. – Ты всегда боишься.

– Неправда, неправда! – завопил Гета, но Бассиан его не слушал. Тогда он устремил на старшего брата взгляд, полный гнева. Или ненависти?

Юлии было некогда вникать в ссоры детей. Буря была готова обрушиться на них.

– Ради Элагабала, сейчас же пригнитесь! – закричала она. – И главное, закройте глаза!

По воле разъяренного Субсолана на пустыню налетела бешеная буря. Солдаты чувствовали, как их мало-помалу окружает песчаное море. Только влажная ткань и масло у основания носа позволяли кое-как дышать. Многим стало понятно: если бы они не сделали этого и не прикрылись щитами, то были бы мертвы… или испытали бы муки, которые хуже смерти.

Но даже самая опустошительная буря когда-нибудь заканчивается. Ветер пошел гулять дальше по пустыне, удаляясь от холмов.

Полузакопанные в землю солдаты начали освобождаться от песка. Почти все были покрыты им с ног до головы и теперь напоминали войско, вышедшее из чрева земли. Они злились из-за пережитых трудностей, только что прошедшей бури, отсутствия воды и предстоявших им долгих переходов. Но еще сильнее злости была ненависть к адиабенцам, осаждавшим Нисибис.

Через несколько дней, после перехода через бескрайнюю пустыню, вдали показались стены Нисибиса. Адиабенцы не верили своим глазам: уже много лет никто не решался преодолевать эту пустыню с таким огромным войском, к тому же летом. Безумие! И тем не менее римляне были под стенами города.

Легионеры не нуждались в приказах: они жаждали истребить врагов, разорвать их на куски, уничтожить. Пленных не брали; о милосердии позабыли начисто. Они убивали и убивали. Этот вечер, долгий и жаркий, стал еще и кровавым. Наконец не осталось ни одного адиабенца, который не валялся бы на земле. Римские солдаты, запертые в осажденном городе, были спасены.

И лишь тогда легионеры позволили себе присесть – многие выбрали для этого трупы врагов – и попросить воды. Драгоценная влага лилась рекой: ее брали из городских цистерн и из колодцев, которыми пользовались осаждающие. Кроме того, Север приказать послать водоносов к ближайшим ручьям.

Утолив жажду мести и просто жажду, римские воины не усомнились, что император позаботится обо всем остальном: об их жалованье, о справедливом разделе добычи, о раздаче съестных припасов и вина.