XLVIII. Заботы Севера
Главный лагерь паннонских и мезийских легионов близ Исского залива, Киликия Май 194 г.
Сражение завершилось.
С неба все еще обильно лило, но ветер утих. Вода понемногу смывала кровь, которой покрылись Север и Алексиан; она текла по их панцирям, струилась по рукам и ногам. Вложив спату в ножны, император ощупал свое тело. Оно все еще было в липкой темно-красной жидкости, но Север не нашел у себя никакого серьезного ранения и не ощущал сколь-нибудь сильной боли. Только царапины. Ни одному вражескому солдату не удалось поразить его стрелой или мечом.
– Нигер бежал, – сообщил Алексиан, закончивший, в свою очередь, осматривать себя. К счастью, он тоже не получил существенных повреждений. – Куда он направится теперь?
– Думаю, он укроется в Антиохии. – Север посмотрел на восток. – Как только прекратится дождь, мы свернем лагерь и двинемся на город, его столицу, его логово. И сотрем его с лица земли. Немедленно вышли вперед конницу. Пусть ее возглавит Лет.
– Будет сделано, сиятельный. Лет справился с порученной ему задачей. Его паннонские всадники и мезийские турмы Валериана очень помогли нам под конец, решив исход битвы.
– Да, Лет справился, – согласился император.
Забравшись на коня, он поскакал к преторию. Алексиан последовал за ним вместе с уцелевшими в сражении гвардейцами. В палатке уже собрались трибуны, ждавшие указаний, которые даст император после победы. Очередной победы над Нигером, одной из многих.
Войдя в преторий, Север сразу принялся объяснять, что надо сделать: для начала – вынести раненых с поля боя и переправить их в валетудинарий, затем собрать мечи и стрелы, принадлежавшие солдатам обоих войск, после этого убедиться, что в окрестностях, особенно в лесу, не осталось вражеских частей, и, наконец, остановить избиение вражеских воинов, рассеявшихся по берегу Исского залива.
– Клянусь Юпитером! – воскликнул он. – Это такие же легионеры, как те, что сражаются под нашим началом! Мы не можем допустить их гибели. Вскоре они понадобятся нам – например, для охраны парфянской границы. Следует также выяснить, сколько солдат, и наших, и Нигеровых, пало в бою. Я должен знать, сколько легионов потерял Рим из-за этого проклятого мятежа, поднятого Нигером.
Трибуны вышли из палатки.
– Что будем делать с Нигером? – спросил Алексиан.
– Если Лет доберется до него… пусть убьет. Пусть он отправится на поиски Нигера сегодня же вечером. Пусть выслеживает его сколько может, до самых рубежей империи.
– Будет сделано.
Тут в палатку вошел сам Лет, тоже забрызганный кровью, но державшийся весьма самоуверенно. По-видимому, он не был ранен. Лет лучился гордостью, ведь ему удалось выполнить поручение императора, несмотря на все трудности. Но Север, только что усевшийся в курульное кресло, тяжело вздохнул.
– Я очень устал, Лет, – признался он, как только вошел трибун. – Ты прекрасно справился с задачей, и я захочу выслушать твой рассказ о том, что произошло в лесу, но не сейчас. Алексиан сообщит тебе о новом поручении. Но знай: когда мы разделаемся с Нигером, солдаты вручат тебе в моем присутствии травяной венок – награду за то, что ты спас наше войско. Тебе и Валериану. Мезийские легионеры должны знать, что их доблесть не осталась без воздаяния.
– Да, сиятельный, – воинственно ответил Лет, с гордостью поднеся кулак к груди.
Он был бесконечно благодарен императору: травяной венок относился к числу высших военных наград. Решение отличить Валериана также казалось ему справедливым. Да, Лет усомнился в нем, когда они пробирались по лесу, но потом, когда дело дошло до рукопашной, Валериан сражался с подлинным мужеством. Испытывая легкое головокружение от оказанной ему чести, Лет покинул палатку.
– Весьма уместные награды, сиятельный, – заметил Алексиан. – К тому же соблюдается равновесие: отмечены деяния и паннонских, и мезийских легионов.
Север вздохнул:
– Да, нам придется все время искать равновесие. Божественному Пертинаксу это хорошо удавалось – он умело распределял высшие должности. Я же награждаю военачальников. Мир быстро меняется… – Прервав свои размышления вслух, Север поглядел на Алексиана. – Ты также достоин награды. Как и Аннулин, и другие легаты.
Алексиан, в свою очередь, предложил:
– За эту великую победу сиятельного следует в очередной раз провозгласить императором.
– Может быть… Но прежде мы должны овладеть Антиохией. Лучше, если во время торжеств у моих ног будет лежать корзина с головой Нигера.
– Лет доставит эту голову.
– Не знаю, не знаю. Нигер сбежал еще до конца битвы, у него есть преимущество во времени. Боюсь, он засядет в хорошо укрепленной Антиохии или, хуже того, двинется в Парфию. Пока Нигер жив, наше положение будет непрочным. Особенно в Сенате, где у него столько сторонников. Сенатор, ставший мятежником и беглецом… плохо, очень плохо. Чем раньше мы отделим его голову от тела, тем лучше. Иногда милосердие равносильно слабости – более того, слабоумию.
Алексиан промолчал. Император был прав. Все зависело от того, сумеет ли Лет схватить Песценния Нигера.
– Будут ли еще распоряжения? – спросил он, чтобы сменить предмет разговора.
– Да. – Север помедлил. Ему очень не хотелось отдавать этот приказ, но обстоятельства вынуждали. – Пошли гонца к Гете, осаждающему Византий. Пусть мой брат казнит Мерулу, супругу Нигера, и его сыновей. Нигер не снизошел до того, чтобы обсуждать их судьбу. Его родня, как и он сам, будет для нас постоянной угрозой. Я не вижу, что еще можно сделать. Со Скантиллой, женой Юлиана, и его дочерью все было иначе – Сенат ненавидел Юлиана. О Песценнии этого сказать нельзя. У нас нет выбора. Сенаторы могут устроить заговор, чтобы возвести на трон наследника Нигера. Его нельзя оставлять в живых.
Ничего не сказав, Алексиан сглотнул слюну. Император смерил его взглядом, явно желая знать, что тот думает. Обречение на смерть женщин и детей всегда ложилось на совесть тяжелым бременем.
– Да, у нас нет выбора, – согласился Алексиан. – Если бы Нигер взял верх, он сделал бы то же самое с Юлией, сыновьями императора и, конечно же, со всем императорским семейством.
– Так думаю и я. А теперь мне нужно отдохнуть.
Попрощавшись по-военному, Алексиан вышел из палатки.
Север поднес левую ладонь к виску и сделал глубокий вдох. Хотелось спать. Но вскоре входные завесы снова раздвинулись.
– Во имя Геркулеса, сколько мо… – начал было Север, но тут увидел, что это Юлия. Последовало неловкое молчание. Наконец он произнес: – Тебя не должно быть здесь.
Сделав два шага, Юлия оказалась посреди палатки и заговорила так, будто не слышала слов мужа:
– С тобой все хорошо? Ты не ранен?
Не отвечая и на ее вопрос, он принялся осыпать ее упреками:
– Я отправил гонца с ясными указаниями и думал, что ты, Меса и дети уже направляетесь к Византию. Или гонец не добрался до тебя?
– Добрался. – Юлия стояла, повернувшись лицом к Северу. – Но я решила остаться, желая быть рядом с моим супругом.
– Ради Кастора, Поллукса и всех богов! – воскликнул объятый яростью Север, поднимаясь с кресла. Он принялся расхаживать по палатке, не глядя на жену. – Твое непослушание больше нельзя терпеть! Начальники, легионеры – все видят, что ты не повинуешься мне, упрямишься. Ты не замечаешь? – Он остановился в каком-нибудь шаге от Юлии и посмотрел на нее. – Если ты не выполняешь моих распоряжений, то и солдаты не обязаны так поступать. Вот о чем говорит твое поведение. Ты этого хочешь?
Юлия не отступила ни на пядь – она стояла прямо, с гордым видом и вызывающим взглядом.
– Послание было письменным и тайным, – сказала она. – Никто не знал, о чем в нем говорится, кроме написавшего его Алексиана. Легионеры видят только одно: я, Юлия, супруга сиятельного Септимия Севера, не отступаю, не сдаюсь, не трепещу, я всегда рядом с римским августом – единственным, кто имеет право так называться. Вот что подумают десятки тысяч солдат, наблюдая за моим поведением. Но этот вывод, такой очевидный, не приходит на ум моему супругу.
Они едва не касались друг друга. Он ощущал исходивший от нее запах, аромат духов, настоянных на тысячах лепестков, опьяняющий, разжигающий страсть. Юлия была так прекрасна… Но непомерное самолюбие, распиравшее ему грудь, мешало сделать последний шаг, заключить ее в объятия, расцеловать, овладеть ею здесь и сейчас, в эту самую минуту… хотя он желал этого больше всего на свете.
Юлия чувствовала любовное пламя, поднявшееся внутри мужа. Об этом ясно говорили его блестящие глаза. Но было также ясно, что гордость и упорство не дают ему пойти на сближение первым. Она медленно повернулась и вышла из палатки, оставив после себя стойкий аромат. Север жадно вдохнул воздух, как будто долго был под водой и теперь, полумертвый, никак не мог надышаться.
– Каллидий! – позвал он атриенсия, уверенный, что тот где-то неподалеку.
И действительно, Каллидий тут же оказался в претории. Он провожал хозяйку до палаток, отведенных детям, но, услышав неумолимый призыв хозяина, мигом оставил Юлию и устремился туда, где пребывал император.
– Да, господин, – сказал он как можно смиреннее.
Он понимал, что хозяин бесконечно возмущен непослушанием хозяйки – в который уже раз. Каллидий и раньше кое о чем догадывался, но теперь, отчасти услышав их перепалку, понял, что Юлия бросила мужу открытый вызов.
– Приведи мне рабыню. Сейчас же, – велел Север, понизив голос, но при этом предельно жестко. – Молодую и смазливую. У Алексиана есть девица, которая присматривает за детьми. Доставь ее. Она хороша собой и мне вполне подойдет. Я все объясню Алексиану. Это не твоя забота. Просто приведи ее.
Каллидий застыл на месте. Император, чья гордость была уязвлена разговором с хозяйкой, хотел возлечь с Луцией, чтобы утолить свой нерастраченный пыл.
– Ты что, не слышишь меня, раб? – гневно обратился к нему повелитель, так как Каллидий не спешил выполнять поручение. Неужели против Севера, по примеру Юлии, готовы взбунтоваться даже самые верные рабы?
Атриенсий лихорадочно размышлял. У него почти не было выбора и совсем не было времени.
– У хозяйки, мой господин, – наконец вымолвил он, – завелась новая умастительница, молодая, красивая. Нет необходимости брать рабыню, которая сидит с детьми императорского свойственника. Уверен, что эта девушка гораздо больше подойдет сиятельному хозяину.
Север утвердительно наклонил голову, шумно выдохнул и вновь уселся в курульное кресло:
– Пусть так. Мне все равно кто, лишь бы побыстрее.
– Да, господин.
И Каллидий со всех ног помчался исполнять поручение.
Хозяйки уже не было там, где он ее оставил. Юлия вернулась в палатку своих сыновей, сопровождаемая десятком вооруженных солдат. Перейдя на бег, Каллидий их опередил. Юлия шагала, опустив голову, и даже не заметила атриенсия. Оказавшись в палатке с личными рабынями Юлии, он подошел к самой молодой. Ее приобрели уже в Азии, чтобы она ухаживала за императрицей во время долгого восточного похода. Хотя император был против того, чтобы его супруга ехала с войском, он велел исполнять любые ее просьбы: знак того, что в императорском семействе царит единство и Юлия является полноправной властительницей.
Каллидий склонился к уху юной умастительницы:
– Император желает видеть тебя. Сделай все, что он захочет, и с тобой не случится ничего плохого.
Девушка – ей было всего шестнадцать – кивнула. Здесь с ней обращались хорошо, и она не собиралась ставить под угрозу свое положение; она решила, что будет повиноваться и молчать. Каллидий понял это по ее лицу и успокоился. Взяв рабыню за руку, он повел ее к выходу, где стояли гвардейцы, и обратился к одному из них:
– Император распорядился доставить эту рабыню к нему в палатку. Отведи ее туда как можно быстрее, чтобы не заставлять его ждать.
Легионер повернулся к девушке и сурово проговорил:
– Идем со мной.
Тут появилась Юлия Домна, шагавшая им навстречу. Увидев, что солдат держит умастительницу за руку, она повернула голову, желая выяснить, куда они направляются, но останавливаться не стала. Поравнявшись с Каллидием, она прямо спросила его:
– Куда этот солдат ведет… новую рабыню?
Она еще не успела запомнить ее имя.
Каллидий понял, что любые увертки будут неуместными:
– Император потребовал доставить ее в преторий. – После этого он впервые в жизни солгал своей госпоже: – Именно эту рабыню.
Наступило молчание.
Самое тяжелое молчание, какое способна породить женщина, – молчание, происходящее от затаенной злобы.
– Как зовут эту гулящую девку?
– Адония, госпожа.
Каллидий выдавил из себя имя девушки, зная, что обрекает ее на тяжкую участь.
Больше императрице ничего не требовалось. Пока ей было достаточно имени, которое она постаралась как следует запомнить. Повернувшись, Юлия вошла в детскую палатку.
Атриенсий облегченно вздохнул. За его спиной раздался голос Луции:
– Что-то случилось? Ты так озабочен…
– Нет, все хорошо.
Луцию, однако, не удовлетворил этот уклончивый ответ.
– Не обманывай меня, я тебя хорошо знаю. Императрица разгневана. Что-то случилось.
Каллидий улыбнулся:
– Поистине, я не умею лгать.
– Да уж… Так в чем же дело?
– Император недоволен супругой и попросил привести ему юную Адонию.
– А-а… – Луция соображала не так быстро, как императрица, но через несколько секунд ей стало ясно. – Бедная Адония… Император будет дурно с нею обращаться? Причинит ей боль?
– Э-э… Он с ней переспит, и, если она не будет сопротивляться, этим все и закончится. – Каллидий повернулся к Луции. – Поверь мне, отдаться римскому императору – наименьшее из зол, которые могут обрушиться на эту девушку.
Луция нахмурилась:
– Не понимаю.
Атриенсий откашлялся: у него пересохло горло. От быстрого бега… или оттого, что он солгал госпоже?
– Видишь ли, Адония станет жертвой злопамятства императрицы. Это плохо.
– Конечно. Я бы не хотела, чтобы сиятельный выбрал меня.
Каллидий промолчал, но почувствовал, что его сердце бешено забилось. В глубине души он все еще не понимал, почему солгал хозяину и, главное, хозяйке. Луция улыбнулась ему и пошла к детям. Он послал ей ответную улыбку. Искусный в стольких вещах, Каллидий целую ночь пытался разобраться в собственных чувствах. Наконец, посреди долгого, но беспокойного сна, он все понял. Следовало что-нибудь предпринять, притом немедленно. Он знал, что не сможет вечно спасать Луцию, особенно если вражда между хозяином и хозяйкой продолжится. Надо было придумать то, что сработало бы раз и навсегда.
