Восточный император больше не мог полагаться на Эмилиана: он бросил своего приближенного на поле боя, предоставив его своей судьбе. Но сейчас советы трибуна пришлись бы очень кстати. Нигер был растерян и чувствовал себя затравленным. Порой казалось, что в затылок ему дышат вражеские всадники. Да, время он выиграл, но не мог останавливаться ни на миг, рискуя быть схваченным. Сколько человек его преследует? Он не знал, но был уверен, что Север выделил для этого достаточно воинов.

Его одолевали сомнения. Куда направиться? В Антиохию, как он собирался сделать поначалу? Или подумать о каком-нибудь другом месте?

Лет скакал что есть духу во главе большого отряда – тысячи всадников, взятых из всех мезийских и паннонских турм. Хотя император обещал ему награду, он знал: если не удастся схватить Нигера, все его подвиги при Иссе станут не стоящим внимания пустяком. Лет гордился тем, что император поручил это задание ему – как ранее поручил во что бы то ни стало зайти в тыл противнику, – но и ответственность была громадной.

Призвав на помощь весь свой опыт, Лет сразу же выслал вперед своих всадников, велев им мчаться во весь опор, чтобы обнаружить конницу Нигера, удалявшуюся в сторону Антиохии. Когда станет видна летящая из-под копыт пыль, будет понятно, в каком направлении должна двигаться основная часть войска.

– Человек семьсот, а может, и больше, – сказал один из дозорных, когда они вернулись.

– Пока что они не разделились, – пробормотал Лет. Это было его главной заботой: если вражеские силы разобьются на несколько отрядов, будет непонятно, где Нигер. А взять Нигера сейчас было делом первостепенной важности. – Раз они едут вместе, я не предвижу особых трудностей, – добавил он сквозь зубы.

– А-а-а! – завопил Эмилиан.

Центурион вновь его пнул. Удар пришелся на одну из ран, полученных в сражении. Алексиан склонился над ним.

– Спрашиваю еще раз: куда скачет Нигер?

– Н-не… знаю. У нас был уговор: он вступит в бой там, где необходимо. А он… бежал. Не знаю, что он намерен делать.

– Он едет в Антиохию, так?

– Может быть… а-а-а!

– Отойди на минуту, – велел Алексиан центуриону, который снова пнул Эмилиана, метя в рану. А затем обратился к допрашиваемому: – А куда еще он может направиться? Есть другое место?

Эмилиан молчал.

Алексиан выпрямился и вздохнул. Сразу было понятно: перед ним мужественный человек. Алексиану совсем не хотелось допрашивать его, но он, как и Север, знал, что главное сейчас – обезвредить Нигера. Поскорее бы с этим покончить! Лучше, если легионеры не будут видеть, как пытают высокопоставленного военачальника, такого же римского солдата, как они. Впрочем, это могло принести свою пользу: тот, кто захочет взбунтоваться против Севера, лишний раз задумается о том, стоит ли это делать.

Он снова склонился над раненым:

– Слушай, Эмилиан, я не буду тебе лгать. Ты знаешь, что тебя ждет смерть, но мне вовсе незачем тебя пытать. Что тебя удерживает? Ты выбрал не ту сторону, но покрыл себя славой, доблестно сражаясь. Отрицать этого никто не станет. За свою доблесть ты заслуживаешь достойной смерти и похорон по всем правилам, с монетой во рту, чтобы заплатить Харону, переправляющему души в царство мертвых. Я даже позволю тебе самому лишить себя жизни, прямо на этом месте, и обещаю оберегать твоих родственников здесь и в Риме. Ты получишь это, если расскажешь все, что знаешь о Нигере.

Эмилиан, покрытый потом, истекающий кровью, лежал на боку, зажимая ладонью рану на бедре, нанесенную копьем и растревоженную пытками. Он кивнул. Нигер бросил его, как собаку, и он, Эмилиан, больше не был в долгу перед ним.

– Самое естественное – бежать в Антиохию… – начал Эмилиан. – Но раз он повел себя так на поле боя, то может устремиться еще дальше, предав антиохийцев… как предал нас здесь, у Исса…

– А если он откажется защищать Антиохию, то куда направится? – настаивал Алексиан, довольный тем, что Эмилиан заговорил начистоту.

Алексиан не кривил душой, говоря, что позаботится о семье Эмилиана. И был уверен, что, если тот сообщит ценные сведения, сам император Север подтвердит это обещание.

Север тоже присутствовал при допросе. Он стоял позади Алексиана, пил воду из кубка и молчал, внимательно глядя на Эмилиана, ожидая дальнейших признаний.

– На восток… В Зевгму… В Парфию… – продолжил Эмилиан, кое-как выговаривая слова между приступами боли. – Парфянцы обещали всячески ему помогать… Нигер и его военачальники многое знают о наших легионах. Однажды он сказал полушутя, что, если дела пойдут плохо, он скроется в Парфии… оттуда попробует связаться с Сенатом и вернется… Он знает, что Север… – Эмилиан увидел, что тот, чье имя только что прозвучало, стоит за спиной Алексиана, прямой, суровый, молчаливый, и поправился: – Он знает, что сиятельный Север… не слишком любим сенаторами… Нигер хочет при поддержке Сената и парфянских войск… устроить мятеж. Вот его замысел на тот случай, если все пойдет совсем скверно. Вряд ли он направится в Антиохию.

Алексиан повернулся к Северу.

– Думаю, он говорит правду, – подтвердил тот и в порыве ярости выплеснул остатки воды из кубка. – Пошли гонцов к Лету, пусть сообщат ему, что Нигер мог отправиться в Парфию.

– Будет сделано. А как нам быть с Эмилианом?

Север вздохнул:

– Сдержи слово. Дай ему кинжал и пообещай, что, если он убьет себя, его семью не тронут.

Алексиан внезапно оказался во власти сомнений. Он прошептал на ухо императору:

– Все так и будет? Мы сдержим слово?

Он считал долгом чести сдержать слово, данное умирающему.

– Ты сам сказал, что Эмилиан сражался доблестно – в рядах наших противников, но с беспримерной отвагой. Мы сделаем все, что ему обещали.

Испытав облегчение, Алексиан кивнул.

Север удалился вместе с гвардейцами. Алексиан наклонился и протянул Эмилиану кинжал.

– Моя семья?.. – спросил раненый.

Его разум был затуманен болью, и он не слышал разговора, который вели в шаге от него.

– Ее не тронут. Мы даем тебе слово, император и я.

Эмилиан сглотнул слюну.

Взял кинжал.

Все отошли в сторону.

Эмилиан решительно и умело перерезал вены на запястьях: на левом, потом на правом. Отбросив клинок, он вытянулся на спине, глядя в набитое звездами небо. Жизнь уходила из него, растекаясь по пустошам, что тянулись вдоль Исского залива. Конец обещал быть быстрым: он уже потерял много крови.

Лет велел своим турмам остановиться. Антиохия была на юге, но разведчики заспорили между собой. Всадники Нигера, похоже, разделились на две части: одна направилась в столицу Сирии, другая – в восточные пустыни, к Кирру и далее к Зевгме.

Легат был растерян. Случилось то, чего он опасался: мало того что они преследовали врага недопустимо медленно, теперь было непонятно, куда направился Нигер. Все говорило в пользу того, что он укроется за стенами Антиохии.

– Прибыл посыльный от сиятельного Севера, – сообщил один из центурионов.

Лет поспешил навстречу гонцу.

– Легат Алексиан считает возможным, что Нигер поскачет не в Антиохию, а на восток, в Парфию, – сообщил тот.

Он утомился от многочасовой скачки, во время которой был вынужден постоянно менять лошадей, чтобы не сбавлять скорость.

Лет провел ладонью по заросшему подбородку. Слова гонца подтверждали то, что уже выяснили разведчики. Два отряда. Около двухсот человек направились в Антиохию, остальные – с полтысячи – на восток, по дороге, что вела в Парфию. Куда же скачет Нигер? Если он засядет в Антиохии, сиятельный Север лично возьмется за дело, поведя осаду. Но если Нигер решил скрыться на Востоке, разрушить его замыслы должен он, Лет.

Время поджимало.

Двести всадников скачут в Антиохию.

Пятьсот – в Парфию.

У Лета была тысяча конных воинов.

Он провел тыльной стороной ладони под носом.

– Пятистам всадникам спешиться! – прокричал он, глядя на турмы в конце отряда. – Взять припасы, воду и оружие! Вы остаетесь здесь и дожидаетесь прибытия главных сил императора Севера, которые явятся через несколько часов! Отдайте лошадей остальным, которые пойдут со мной!

Приказ выполнили беспрекословно. Лет пользовался большим уважением, которое обрел на поле боя. Кроме того, солдаты понимали, что́ он намерен сделать. Каждый из всадников, которых он брал с собой, должен был иметь двух лошадей, чтобы попеременно давать им отдых, скача то на одной, то на другой. На эту мысль Лета навел гонец, посланный Алексианом: по пути он делал то же самое. С двумя лошадьми можно преследовать врага намного быстрее обычного. Теперь силы противников были равны. Почти равны. Кое в чем отряд Лета был сильнее, и трибун надеялся, что это сослужит им хорошую службу.

– Мы должны поймать этого негодяя до того, как он достигнет Евфрата, – пробормотал Лет, садясь на лошадь и подгоняя ее, чтобы оказаться во главе новой колонны, которая уже двигалась на восток.

Отныне он имел в своем подчинении не войско, а сборище охотников. Добычей должен был стать император.

Север и Алексиан вместе с легатами Аннулином и Кандидом и другими начальниками двинулись на юг во главе паннонских и мезийских легионов. По пути к ним присоединились и всадники, у которых Лет отобрал коней. Север мысленно похвалил Лета: если Нигер устремился на восток, это заметно ускорит преследование.

– Будет славная охота, – заметил Алексиан.

Север молча кивнул. Если Нигер выберет Антиохию, они схватят его сами.

Начальники скакали без устали, легионеры шли ускоренными маршами. Вскоре показались стены Антиохии, города, где зародился «бунт Нигера», как называл его Север. Но самого Нигера там не было. Чутье не подвело Лета. Теперь все зависело от того, насколько умелым преследователем он окажется. Император распорядился послать к нему еще одного гонца, с известием о том, что Нигера в городе нет.

Север знал, что должен принудить к сдаче бывшую столицу своего врага, средоточие его мощи. Сперва он решил учинить жестокий приступ, утопив город в огне и крови, но потом собрал совет, которому и предстояло принять решение о судьбе Антиохии.

Мнения разделились: Аннулин и Кандид призывали к предельной беспощадности, чтобы преподать урок жителям остальных сирийских городов. Алексиан, сириец, как и Юлия, молчал: Север понял, что тот испытывает смешанные чувства, не одобряя излишней жестокости.

– Можно я скажу кое-что? – вмешалась Юлия.

Несмотря на взаимное охлаждение, император позвал ее на совет, показывая, что в императорской семье царит единство. Что они говорили друг другу наедине, никого не касалось.

– Мы слушаем тебя, – сказал Север сурово и как-то отстраненно, но при этом спокойно.

Стоявшая за его спиной Юлия обошла курульное кресло и встала посреди палатки.

– Антиохия поддержала Нигера и заслуживает наказания, – начала она. Аннулин и Кандид оживленно закивали. – Но не вся Сирия стоит за Нигера, как может показаться на первый взгляд. Это наша родина, моя и Алексианова. Он благоразумно молчит, но, уверена, он тоже считает чрезмерное наказание ошибкой. – Алексиан склонил голову в знак согласия, и императрица повернулась к супругу. – Думаю, кара и великодушие должны быть отмерены в равных долях. Тогда на Востоке в сиятельном Севере будут видеть не мстительного кровавого завоевателя, а правителя, с которым можно договариваться, иметь дело, под властью которого живется привольно. Более того, правителя, заслуживающего восхищения и преданности.

В палатке воцарилось молчание.

– Прекрасные слова, Юлия, – наконец проговорил Север. – Но как воплотить их в жизнь?

– Пообещай антиохийцам, что сохранишь их жизни и дома, если они откроют городские ворота. Взамен потребуй от них побольше золота и серебра. Деньги понадобятся тебе, чтобы выплатить легионерам жалованье и награду за успешный поход. Полагаю, в городе все боятся худшего, зная, что Византий, безоглядно поддержавший Нигера, стал жертвой долгой осады и его жители уже страдают от голода и нехватки припасов. Уверена, они ожидают, что их постигнет та же участь. Если же ты предложишь им то, о чем говорю я, они охотно заплатят. Антиохия богата, очень богата.

– Если мы осадим город, то все равно получим это золото и серебро, – возразил Аннулин. – Не понимаю, что дадут нам переговоры. Соглашение нам ни к чему.

– Вовсе не уверена, что это так, – ответила Юлия. – Я знаю, до чего горды антиохийцы. Вместо того чтобы отдавать золото и серебро, они могут расплавить монеты и бросить в море или закопать в тысяче разных мест, а потом расстаться с жизнью. Они могут сжечь свое добро, лишь бы оно не досталось императору Северу после захвата города. И потом, для осады нужны тысячи легионеров, громадное количество денег, припасов и оружия. А тем временем парфяне, аравийцы, осроенцы, адиабенцы и многие другие поднимут голову. За несколько месяцев мы, стоя у стен Антиохии, потеряем всю Месопотамию и ничего не выиграем.

Аннулин хотел было перебить Юлию, но Север поднял правую руку. Все замолкли.

– Предлагая переговоры, мы ничего не теряем, – объявил император, кладя конец спорам. – Если жители Антиохии согласятся выплатить большой выкуп, мы можем обойтись с ними милостиво. Алексиан, поручаю это тебе. Если за два дня ты ничего не добьешься, мы пойдем на приступ и не будем знать жалости. Погибнут все. Можешь сообщить об этом антиохийцам, вдруг они образумятся.

Совещание завершилось. Все вышли из палатки. Юлия медлила, чтобы стать последней. Север боялся, что она вновь пожелает сблизиться с ним. Он не был расположен к разговорам. Да, он одержал победу при Иссе, но Нигер бежал, а вопрос с Антиохией оставался нерешенным. В этих обстоятельствах ему вовсе не хотелось выяснять отношения с родственниками и разбираться в своих чувствах к жене. Он позволил ей высказаться лишь потому, что Юлия, уроженка Сирии, могла дать ценные советы. Раз уж она настояла на том, чтобы сопровождать его в походе, пусть ее вечное упрямство принесет хоть какую-нибудь пользу.

– Хочу попросить тебя об одном, только об одном, – сказала она, не подходя близко.

– Говори.

– Когда мы разберемся с Антиохией, пусть легионы двинутся к Эмесе, моему родному городу.

– К Эмесе? Но зачем? Это место не имеет никакого военного значения… по крайней мере, сейчас.

– Нам нужно добраться до Эмесы. Пойми, это очень важно.

Север раздраженно нахмурился:

– Что я должен понять?

– Тебе нужно оказаться там, – настаивала Юлия, ничего не объясняя.

Затем повернулась, оставив озадаченного супруга одного в палатке под стенами древнего города.

Послание от Севера подтверждало, что тот, за кем они гонятся, – без сомнения, сам Нигер. Конница Лета летела как на крыльях. Они скакали по пустыне уже несколько дней, почти не останавливаясь. Краткий ночной сон, перемена лошадей – и все.

Наконец, их нечеловеческие усилия были вознаграждены.

– Здесь! – воскликнул один из всадников, ехавших впереди.

В погоне за беглецами они достигли легендарного Евфрата. Нигер и его люди направлялись в Зевгму, но в последний миг – возможно, решив, что жители подвластного римлянам приевфратского города могут усомниться и перейти на сторону Севера, – повернули на юг, чтобы перебраться через реку южнее городских стен. Удобнее было бы воспользоваться мостом, который имелся в Зевгме, но зато теперь они могли пересечь реку, не опасаясь внезапного нападения солдат гарнизона. Все зависело от того, насколько хорошо плавают лошади.

– Здесь, здесь! – закричали другие всадники.

Наконец их заметил и трибун.

– Это Нигер со своими конниками! – уточнили другие.

– Да, он… – проговорил Лет так, будто смаковал вкуснейшее мясо, обильно политое пахучим соусом.

Он гнался за Нигером, не щадя себя, но главное – все эти дни боялся, что ему придется вернуться к Северу без головы врага. А потому даже те несколько часов сна, которые он давал себе и своим людям, не шли ему на пользу – Лет мучился бессонницей.

– Переправляются! – вскоре закричал один из воинов.

– Ну не знаю, – пробормотал Лет сквозь зубы. Его снедали сомнения. – Их много. Четыре сотни человек, как у нас, если не больше. Они вполне могут принять бой.

Только сейчас он понял, как опрометчиво поступил, оставив позади полтысячи своих солдат. Это позволило ему нагнать врага – но теперь силы были равны или почти равны.

– Держать строй! – рявкнул Нигер на своих всадников.

Император Востока, сидевший на своем коне, был готов схватиться с преследователями. Те ни разу не дали ему передышки за все эти проклятые дни, когда он спасался бегством. Теперь было важно, чтобы окружавшие его воины сохраняли плотный строй. Стоя плечом к плечу, они могли остановить натиск врагов, сразиться с ними и – почему бы нет? – одержать победу. Силы были равны.

Но Нигер не учел кое-каких обстоятельств.

– Готовьтесь наступать! – прокричал Лет изо всех сил. – Помните, что их лошади утомлены вдвое больше наших! В этом наше преимущество!

Он был прав. В этом заключалось небольшое, но очень важное различие между двумя отрядами. Расчет Лета, решившего взять с собой лишь половину солдат, чтобы иметь подменных лошадей, оправдался.

Осознав это различие, его воины воодушевились.

Трибун повторял сказанное вновь и вновь, как можно громче, словно хотел, чтобы его услышали и вражеские всадники: до них было всего триста шагов и ветер вполне мог донести его слова.

Люди Нигера переглядывались. Слова Лета долетели до них и произвели именно то действие, какого он добивался. Они посмотрели на своих лошадей, шумно всхрапывающих, измученных: какое уж тут сражение? Сначала отдых. Но на отдых не было времени. Преследователи изготовились к бою.

Это было первое обстоятельство, которого не учел Нигер.

– Держать строй! – настаивал он.

Было и второе обстоятельство: следовало подать личный пример.

Всадники Нигера увидели, что преследователи перешли на галоп.

Многие всадники Нигера развернулись и поскакали к реке, решив, что схватка их не касается, главное – остаться в живых. За рекой была Парфия. Там они могли рассчитывать на теплый прием, поступить на службу и стать наемниками или военными советниками: близилась новая война, римские легионы собирались переправляться через Евфрат. Бегство с поля боя было единственным выходом. Так они и сделали, без стеснения, без зазрения совести. Сам император Песценний Нигер научил их, как поступать в подобных случаях, во время сражения при Иссе. Его воины оказались хорошими учениками и прекрасно освоили преподанную им науку трусости.

Вскоре рядом с Нигером остались лишь два десятка самых преданных сторонников: слишком мало для основательной защиты. Враги подступили со всех сторон, его лошадь и он сам покрылись ранами. В конце концов и человек, и животное оказались на земле.

Песценний Нигер, Imperator Caesar Augustus, полз на четвереньках по земле Месопотамии, в сторону реки, к берегам которой уже устремились почти все его воины, оставив властителя на произвол судьбы. При Иссе он покинул Эмилиана и свое войско; теперь его люди платили ему той же монетой.

– Назад, проклятое отродье! Вернитесь! – взывал он в бессильной в злобе, меж тем как последние всадники, до конца хранившие ему верность, падали замертво, пронзенные мечами и копьями.

Лет велел своим солдатам окружить Нигера и не заботиться больше ни о чем. В первую очередь следовало схватить и умертвить императора-бунтовщика. Он понимал, что многие воины Нигера утонут при переправе через Евфрат, а кое-кому удастся достичь противоположного берега – но преследовать их во вражеской стране было невозможно: не хватало сил. К тому же Север велел ему расправиться с Нигером, и Лет собирался в точности выполнить полученный приказ. Трибун было уверен: рано или поздно солдаты Севера все равно настигнут беглецов.

Лет спешился и медленно подошел к Нигеру. Тот полз по песку к берегу реки, напоминая маленького ребенка, еще не умеющего ходить. За ним тянулся кровавый след.

Легат не собирался объявлять Нигеру о том, что для него все кончено. Не сказав ни слова, он убил его так, как обычно убивают бунтовщиков, – вонзил меч ему в спину. Смерть, ждущая труса, который пускается в бегство, как только на поле боя становится жарко.

– А-а-а! – завыл Нигер, выгибаясь в предсмертной судороге.

Он расставался с жизнью, с властью, с начальствованием над всеми восточными легионами: еще один император, павший в жестокой борьбе, которая разгорелась после убийства Коммода.

Нигер застыл на месте.

Лет взял его за волосы и приподнял голову.

– Нет, не-е-ет! – закричал умирающий император, в котором еще оставалась искорка жизни.

Но Лет был глух к мольбам: он принялся отделять голову поверженного императора от тела, распростертого на земле. Это потребовало от него немалых усилий. Срез не был ровным: римские мечи не отличались остротой, будучи по преимуществу колющим оружием. Но сила трибуна и его желание во что бы то ни стало выполнить приказ Севера сделали свое дело.

Он поднял голову Нигера и показал своим людям.

Горожане открыли ворота, и им сохранили жизнь, а также самое ценное имущество. Взамен пришлось отдать много, очень много денег, пополнивших казну императора Севера. Теперь он мог заплатить жалованье легионерам – о чем в свое время говорила Юлия, – раздать денежные награды и задуматься о новых восточных походах, не строя свои расчеты на разграблении городов.

Легионеры с Данубия и солдаты из восточных вексилляций, собравшиеся в большом цирке Антиохии – громадном сооружении, которое выстроил божественный Траян на месте ипподрома, разрушенного землетрясением, – в четвертый раз провозгласили Севера императором, что должно было образумить сенаторов. Затем Север вручил награды самым выдающимся военачальникам: Лету, к тому времени уже вернувшемуся, Алексиану, другим легатам и трибунам. Он тщательно продумал ход торжеств, пожелав – в очередной раз – обратить внимание всех собравшихся на два обстоятельства. Во-первых, Юлия и сыновья, Бассиан и Гета, постоянно были рядом с императором, сидели всего в нескольких шагах от него, и это видели все. Севера не радовало присутствие супруги с ее вечным упрямством, но он не мог поступить иначе: все должны были понимать, что в императорской семье царит нерушимое единство. Ссоры были их личным делом. Во-вторых, он хотел подчеркнуть, что победа над Нигером стала окончательной и безоговорочной. Поэтому в середине арены, на которой выстроились легионеры и награждались военачальники, водрузили кол с головой Песценния Нигера, доставленной Летом с берегов Евфрата. Обезображенное лицо восточного императора было едва узнаваемым.

Торжества завершились на закате. Император и его родственники направились к выходу. Нагнав Севера, Алексиан спросил:

– Что будем делать с головой Нигера?

Тот даже не остановился, бросив на ходу:

– Пошли в Византий, пусть Гета перекинет ее через стену. Горожане увидят, что сопротивляться мне бесполезно.

Распорядившись насчет головы самопровозглашенного римского императора, носившего этот сан всего три месяца, Север погрузился в раздумья. Коммод, Пертинакс, Нигер. Окончилась ли смертельная схватка? Или нет? Эти мысли не давали ему покоя, когда он покидал антиохийский цирк.

Прошло несколько дней.

Антиохийцы открыли ворота для войск Севера, но едва терпели их присутствие. Этот город был поистине невыносимым, никто здесь не чувствовал себя победителем. А потому, оставив там сильный гарнизон, Север повел свои легионы на Эмесу.

Юлия то и дело твердила, что ей хочется увидеть родительский дом. Север не мог ей в этом отказать – тем более что город располагался неподалеку от Антиохии. Если бы они прошли мимо Эмесы, каждому стало бы ясно, что царственные супруги плохо ладят друг с другом. Север, еще не ставший полновластным хозяином империи, желал всемерно соблюдать приличия. Он не знал, что его ждет в Эмесе и как его примут, но предполагал, что жители города будут вести себя подобно всем сирийцам, выказывая или страх, или презрение, а может, и то и другое. В других обстоятельствах Юлия предупредила бы мужа о возможных неприятностях, но, видя, что он остается холодным и неприступным, решила ничего не говорить.

Двигаясь вдоль берега, они достигли Лаодикеи. Там Север принял представителей римских и местных властей, с которыми обсудил будущее города. Лаодикея всегда соперничала с Антиохией, и Север знал, что по окончании войны с Нигером следует переустроить управление провинцией. Но пока что он не открывал своих замыслов никому.

После Лаодикеи они повернули прочь от моря, прошли через Рафанею и Эпифанию. Наконец вдали показались стены Эмесы. Городские ворота были открыты. Перед ними по обе стороны от дороги выстроились горожане. Живой коридор начинался за много миль от города.

– Кажется, они безоружны, – шепнул Лет императору.

Север поискал взглядом Алексиана: как местный уроженец, тот явно знал, в чем дело. О том, чтобы подозвать Юлию, он даже не подумал – они отдалились друг от друга настолько, что ему было трудно читать ее мысли. Видя, что император желает говорить с ним, Алексиан пришпорил коня и нагнал Севера.

– Возьми с собой нескольких всадников, поезжай вперед и узнай, что там творится, – велел император.

Алексиан повиновался и вскоре оказался в голове длинной колонны войск. Проехав по длинному людскому коридору вместе с сотней конных гвардейцев, он оказался у городских ворот. Север наблюдал, сидя на коне. Затем обернулся. Занавеси в повозке, где ехали его жена и дети, были отдернуты: Юлии не терпелось увидеть родной город.

– Алексиан возвращается, – сообщил Лет.

Север повернулся в ту сторону.

– Я бы сказал, что тебе уготован торжественнейший прием, – сказал Алексиан.

Император невольно шмыгнул носом. Из-за разницы в дневных и ночных температурах у него случился насморк.

– Им можно доверять? – спросил он, все еще не избавившись от подозрений.

– Думаю, да, сиятельный, – ответил Алексиан. – К воротам вышли все отцы города. Эмесцы не сочувствовали Нигеру, хотя и не выступили против него. Правда, они уверяют, что для этого у них не имелось достаточных сил. Похоже, жители города хотят показать императору Северу, как они счастливы, что Эмесу занял он, а не Нигер со своими легионами.

– Ну что ж, – кивнул Север и натянул поводья.

Его смущала эта преувеличенная сердечность. Но она была куда лучше недоверия, которое чувствовалось в Антиохии постоянно, на каждом углу. Там неприязнь к Северу и его войску, казалось, была разлита в воздухе.

Данубийские легионы двинулись к Эмесе. У ворот Севера ждали коленопреклоненные – в знак подчинения и верности – отцы города, о которых говорил Алексиан. Император оглядывал собравшихся горожан: все были без оружия, в своих лучших нарядах. Когда войска вступили в город, оказалось, что балконы и окна чуть ли не всех домов украшены цветочными гирляндами.

Эмеса достигла процветания несколько столетий назад, поддерживая дружеские отношения с Римом и ведя оживленную торговлю с городами Внутреннего моря и Пальмирой. Через нее проходили караваны, которые везли пряности и другие товары с Востока. Римляне со времен Цезаря не препятствовали обогащению города, который всегда хранил им верность, а позже перешел под их власть. Во время противостояния Севера и Нигера эмесцам удалось отсидеться, не заявляя во всеуслышание о своих предпочтениях. Город был частью Сирии, где царствовал Нигер, но Север был женат на местной уроженке, к тому же происходившей из царского рода, давшего многих жрецов Элагабала, самого почитаемого божества в этих краях. Поэтому здесь было немало тех, кто горячо поддерживал Севера – так горячо, что этого не ожидал сам император. Все горожане понимали, что Север мог взять в жены дочь какого-нибудь влиятельного римского сенатора, но остановил свой выбор на Юлии Домне, Юлии Эмесской. Само собой, они не знали, насколько удачным оказался этот брак. Им было понятно лишь одно: сиятельный Север, победивший своего соперника, вступает в их город, а за ним, в нескольких шагах позади, едет повозка с Юлией и ее детьми, отпрысками нового римского императора – и одновременно сыновьями женщины, родившейся в Эмесе. Появление римлян стало для всех эмесцев настоящим праздником.

Север наконец позволил себе улыбнуться. В Византии, Никее, Иссе, Антиохии и других восточных городах он читал на лицах людей страх и недоверие. Здесь же все выглядели радостными, словно видели в нем истинного освободителя. Это успокаивало. Кому не хочется почувствовать себя желанным, хотя бы чуточку?

– Что они говорят? – спросил Лет.

В толпе, окружившей большую императорскую свиту, стали раздаваться возгласы. Все хором повторяли одни и те же слова, но легату не удавалось разобрать, какие именно.

– Не знаю. Думаю, это на арамейском.

Но затем собравшиеся, видимо, осознали, что хвалебное песнопение должно быть понятно не одной только Юлии – их обожаемой Юлии, – и затянули его на греческом.

– Кажется, то же самое, но на другом языке, – заметил Лет.

Север прислушался. При всех достоинствах Лета как военачальника, его греческий оставлял желать лучшего. Наконец императору стало ясно, что́ повторяет народ, снова и снова:

– Ἁι τἦς Ἰουλιας λεγεὡνες! Ἁι τἦς Ἰουλιας λεγεὡνες!

Он не стал переводить эти слова для Лета. У него и так хватало забот – надо было как следует осмыслить происходящее. Север лишь повернулся к супруге: та стояла в повозке вместе с сыновьями и, улыбаясь, приветствовала мужчин и женщин, беспрерывно скандировавших на греческом и арамейском:

– Легионы Юлии! Легионы Юлии!