Дидий Юлиан сидел на троне в большом приемном зале. За его спиной стояло с полдюжины преторианцев, еще около дюжины солдат расположились по всему залу, слева и справа от Юлиана.

Преторианцы.

Некогда это казалось большой удачей – переманить к себе императорскую гвардию, пусть и задорого. Но теперь все выглядело иначе.

Кроме преторианцев, у него не имелось ничего. И даже они казались не слишком-то бдительными и чуть не засыпали от скуки, от долгого пребывания в этом огромном помещении. При Траяне сюда приезжали послы со всего мира, из Парфии и даже из Индии, но теперь в обширном зале был только воздух – густой, плотный, удушливый.

Положив руки на подлокотники и почти бессознательно их сжимая, Юлиан обдумывал все, что случилось за последние дни в его империи, трещавшей по швам: Туллий Криспин не смог заручиться поддержкой начальников императорского флота в Равенне и едва успел сбежать из города, когда к его стенам подошли войска Септимия. «Северный бунтовщик», как мысленно именовал Севера Юлиан, воспользовался сорокамильным равеннским акведуком, сооруженным по велению Траяна, чтобы обеспечивать водой свое войско, город же на время недолгой осады остался без драгоценной влаги. Мучимые жаждой равеннцы почти не сопротивлялись. Об этом только что рассказал Криспин, все еще стоявший перед римским императором. Префекту претория удалось добиться немногого, но Юлиан оценил верность Криспина, вернувшегося в Рим. Хоть что-то – ведь, к примеру, тот же Аквилий Феликс попросту предал его, перейдя в стан врага. Надо разобраться с Севером, а потом уже решать, что делать с ним.

Предательство начальника фрументариев и падение Равенны были тяжелыми ударами, но Юлиан не думал сдаваться. Да, он предложил сенаторам назначать старейшего из них его соправителем, надеясь придать своему царствованию более законный вид в глазах всех, включая и Севера: получалось, что идущий на Рим наместник Верхней Паннонии бросает вызов не только ему, Юлиану, но и всему Сенату. Но Клавдий Помпеян, которому была предложена эта честь, ответил отказом, как делал и в прошлом, ссылаясь на свой возраст и болезни, действительные или мнимые. Упрямый старик в третий раз отвергал предложенную ему порфиру. Просто немыслимо. Остальные сенаторы тоже не горели желанием идти в соправители. Не будь Юлиан в таком отчаянии, он бы попросту посмеялся над этой мелкой неудачей. До чего забавно: еще несколько недель назад каждый хотел стать императором, теперь же, когда легионы Севера направлялись из Равенны к своей последней цели – Риму, трон не манил никого. Даже Сульпициан, его бывший соперник, отказался разделить с ним власть. А еще были сенаторы, преданные другому мятежнику, Песценнию Нигеру.

Юлиан в упор смотрел на Криспина, но глаза его были пусты. Побежденный в Равенне префект претория ждал новых указаний. Флавий Гениал, тоже хранивший верность Юлиану, был сейчас в Большом цирке, где выполнял распоряжения императора.

– Я не могу сдаться. Нет, ни за что, – пробормотал Юлиан.

– Я не понял тебя, сиятельный, – отозвался Криспин, подумав, что император отдает ему приказ, но тот помотал головой:

– Ты возвращаешься на север. Хочу, чтобы на этот раз ты встретился с Септимием Севером лично.

– Да, сиятельный.

Юлиан часто задышал. Было так нелегко выговорить эти слова…

– Ты предложишь наместнику Верхней Паннонии стать моим соправителем.

Вот оно.

Сказано.

И прозвучало не так уж плохо.

По правде говоря, если бы он согласился, это было бы наилучшим выходом. Согласится? А почему нет? Уже больше ста лет никто не входил в Италию с войском, чтобы овладеть Римом. Разве Септимий хочет, чтобы его имя связывали с подобным святотатством? Простят ли его сенаторы?

– Да, сиятельный.

Туллию Криспину хотелось спросить: «А если он откажется?» Но он решил не докучать императору подобным предположением. Если наместник Верхней Паннонии не согласится, он, Криспин, может и не вернуться в Рим. И вообще никуда. Или вернется одна его голова. Вопрос был, конечно же, нелепым.

Криспин поклонился. Выходя из зала, он столкнулся с Флавием Гениалом, который возвращался из Большого цирка. Префекты приветствовали друг друга легким кивком и переглянулись, ничего не говоря. Во взгляде каждого читалось: «Положение безнадежное». К чему слова?

Флавий Гениал предстал перед императором.

– Я отправил Криспина на переговоры с Севером, – без всяких приветствий и предисловий сообщил Юлиан. – Он предложит наместнику Верхней Паннонии стать моим соправителем. Посмотрим. В любом случае – как идут работы по строительству укреплений?

– Об этом я и хотел поговорить, сиятельный, – ответил Гениал и недоверчиво огляделся. – Возможно, сиятельный захочет прогуляться по дворцовым садам?

Юлиан поднял брови. Он собрался было заметить, что сейчас не время для прогулок, но понял, что Гениал хочет побеседовать без посторонних.

– Да, неплохая мысль, – согласился он и встал с трона.

Оба покинули приемный зал и вошли в один из больших дворцовых атриумов, полных растительности. Поблизости никого не было.

– Итак, префект?..

– Хотя я сам принадлежу к числу преторианцев, должен признать, что они не выказывают особого усердия, занимаясь починкой старых городских укреплений. Они нанимают людей со стороны для выполнения самых тяжелых работ. Это нехорошо. Гвардейцы давно не сражались, не ставили палатки, не совершали переходы под палящим солнцем или проливным дождем. Нехорошо. И все же работы на старой Сервиевой стене продвигаются. А вот в цирке все неблагополучно.

– В Большом цирке? – спросил Юлиан, плохо понимая, о чем говорит Гениал.

– Там теперь собраны все слоны. Те, что были в цирке изначально, и те, которых держали в амфитеатре еще со времен Коммода.

– Но ведь их немного?

– Дело не в этом, сиятельный. Вообще-то, слонов много. Больше полусотни. И мы постоянно находим новых.

– Тогда я не понимаю, в чем дело.

Гениал объяснил. Слушая его, Юлиан закрыл глаза. Когда префект закончил, он поднес ладони к вискам и с силой их потер. Затем опустил руки и открыл глаза.

– Хорошо, сделай что сможешь. – Юлиан решил расположить дела по степени важности. – Главное – стена. Пусть преторианцы или наемные рабочие продолжают чинить укрепления. Из твоего рассказа я, однако, делаю вывод о том, что нам следует быть осторожными, дабы не вызвать новые волнения в гвардии. Отправься в преторианские казармы…

Он не закончил предложения.

– Да, сиятельный, – отозвался Гениал, желая показать, что он внимательно слушает.

– Отправляйся туда. Квинт Эмилий, начальник гвардии при Юлиане и Коммоде, по-прежнему сидит там в темнице, верно?

– Так и есть, сиятельный.

– Умертви его. Он уже восставал против моих предшественников. Если все пойдет плохо, недовольные преторианцы захотят сделать его своим вождем. А если его не станет, они будут послушнее… покорнее.

– Да, сиятельный.

Видя, что император собирается покинуть атриум, не давая дальнейших указаний, префект повернулся, чтобы удалиться.

– Еще кое-что.

– Да, сиятельный.

– Любовница Коммода, Марция… я о ней почти забыл. Ее задержали и поместили в дом Квинта Эмилия, тот, что он отобрал у одной из жертв Коммода, не так ли? Так сказал этот негодяй Аквилий Феликс, прежде чем отправиться на север.

– Да, сиятельный.

– Умертви ее тоже. Я вовсе не хочу обнаружить, что она понесла от Коммода, Квинта Эмилия или кого-нибудь еще. Могут пойти слухи, что отец ребенка – Коммод. Среди всего этого нам не хватало только продолжателя рода Марка Аврелия. – Юлиан говорил, уперев руки в бока, глядя в землю. – Сооружать укрепления, предать смерти Квинта и Марцию. Это самые неотложные задачи. Будем ждать ответа Севера на мое предложение. На этом все, префект.

Юлиан направился в свои личные покои, стараясь не встретиться с женой. Скантилла была напугана, каждую минуту ее посещали новые страхи. Он не хотел добавлять ей забот.

Флавий Гениал какое-то время стоял неподвижно, переваривая услышанное. Потом сделал глубокий вдох. С Квинтом все было ясно, но он никогда еще не убивал женщин. Гениал шумно выдохнул. Он находился не в том положении, чтобы оспаривать полученные приказы.

Огромная арена была теперь занята преторианцами, которые налаживали оборону города. Во-первых, гвардейцы укрепляли старые римские стены: уже много десятилетий ничье войско не осаждало столицу, так что они пришли в небрежение и требовали починки. Во-вторых, стало понятно, что морякам мизенского флота нужно обучение, иначе они не смогут сражаться подобно легионерам, и цирк был для этого удобнее всего.

– Опять не так, – сказал Сульпиций.

Вместе со своим сыном Титом, Дионом Кассием, Аврелием, сыном Клавдия Помпеяна, и другими сенаторами он пришел на трибуны Большого цирка, желая понаблюдать за теми силами, которые Юлиан намеревался бросить против легионов Севера.

– Уже в третий раз, – согласно кивнул Дион Кассий.

Моряки никак не могли одновременно поднять щиты, чего требовало построение черепахой, а когда наконец привели их в нужное положение и получили приказ идти вперед, одни направились в одну сторону, другие же – в другую. Строй рассыпался. С мест для зрителей донеслись смешки.

Раздался страшный рев, но сенаторы, удобно расположившиеся рядом с императорской ложей, даже не вздрогнули – лишь посмотрели туда, где стоял трон. Однако там никого не было – ни Юлиан, ни члены его семейства не присутствовали при этом позоре. Сенаторы позволили себе осторожно рассмеяться. Вновь послышался оглушающий рев. Из стойл слева от арены вывели слонов. Животные вышли на поле, где некогда гнались друг за другом квадриги. Преторианцы принялись сооружать башни из дерева и полотна на спине каждого из них. Гигантских зверей не собирались приносить в жертву, как при Коммоде, – им было суждено стать новым оружием в битве у стен Рима. Слоны не были рассержены, а лишь испытывали неудобство: им не нравилось, что люди возятся у них на спинах.

– Смотрятся поистине внушительно, – заметил Дион Кассий.

– Да, – согласился Сульпициан.

– Возможно, это остановит Севера, – предположил Аврелий, сын Клавдия Помпеяна.

– Не уверен… – возразил Дион Кассий, но тут же оборвал свою речь.

Один из слонов, стоявший во главе группы из двенадцати животных, на чьи спины уже поставили башни – в каждой помещались несколько преторианцев и погонщики, – вел себя беспокойнее других и безостановочно ревел.

– Творится что-то неладное, – сказал Дион.

Слон, казалось, вышел из себя. Он начал двигаться и трястись, пытаясь сбросить с себя тяжелую башню с солдатами.

– Ничего не знаю о слонах, – взял слово Сульпициан, – но, по-моему, они его перегрузили.

Башня начала раскачиваться. Стоявшие в ней преторианцы крикнули что-то погонщику. Тот достал из сумки на боку животного молот и большое долото, чтобы смертельно ранить слона в голову, прежде чем животное скинет их со спины и, по всей вероятности, растопчет. Но погонщик действовал слишком медленно; башня опрокинулась влево, а вместе с ней и слон. Доски, полотнище и солдаты оказались на песке, канаты, которыми сооружение крепилось к телу животного, порвались. Слон, лежавший на боку, почувствовал, что освободился от груза, и стал подниматься, затрубив еще громче – хотя, казалось, громче было уже некуда, – потом устремился туда, где мизенские моряки в очередной раз пытались образовать черепаху и двигаться, не нарушая строя. Видя, что к ним мчится не управляемый никем зверь, они побросали щиты и мечи и разбежались кто куда.

Другие слоны, поняв, что их сотоварищ освободился от груза, тоже начали стряхивать с себя деревянные укрепления, которые водрузили на них без всякой предварительной подготовки. Башни попадали на арену, помещавшиеся в них преторианцы и погонщики переломали себе кости.

Наступило всеобщее смятение.

Дион Кассий смотрел с открытым ртом на метавшихся по арене слонов, преторианцев и матросов. Он покачал головой: Юлиан, Септимий, Альбин, Нигер… все сражаются за власть, но разве кто-нибудь заботится о Риме? О безопасности границ, о пропитании для народа, о всеобщем спокойствии? Настанет ли день, когда сенаторы и наместники будут думать о хорошем управлении страной, а не о своих мелких помыслах, о сварах и обидах, порождаемых этой проклятой борьбой за власть, которая ослабляла всех, меж тем как внутри империи и за ее пределами накапливались нерешенные вопросы?

– Все это смехотворное зрелище, – сказал Сульпициан, прерывая размышления Диона, – происходит из-за одного продажного сенатора и нескольких наместников с безграничным честолюбием. Придет ли день, когда все будет иначе?

– Когда изменится человеческая природа, друг мой, – отозвался Дион. – Если изменится, конечно. А если нет, все будет так же еще две тысячи лет, даю тебе слово.

Какому-то преторианцу пришла мысль вонзить копье в брюхо одного из слонов. В ответ на это животные принялись без разбора топтать гвардейцев и моряков. Казалось, на арене началась особенно жестокая травля.

– Коммоду бы понравилось, – заключил Сульпициан.

Дион Кассий кивнул:

– Иногда мне кажется, что его дух по-прежнему правит Римом.

Город в эти дни превратился не во что иное, как в военный лагерь, расположенный словно во вражеской стране. Среди тех, кто занял позиции, царил полный беспорядок, поскольку в учениях участвовали люди, кони и слоны, каждый на свой лад, а остальных охватил великий страх при виде вооруженных людей, которых они ненавидели. Бывало и так, что нас охватывал смех, так как и преторианцы не совершали ничего, что соответствовало бы их званию и притязаниям, поскольку они привыкли к изнеженному образу жизни, и моряки, вызванные из флота, стоявшего в Мизене, даже не знали, как заниматься боевой подготовкой, а слоны, которых обременяли башни, больше не хотели терпеть на своей спине погонщиков и сбрасывали их на землю.