Септимий Север предстал перед женой в атриуме претория в тщательно вычищенном парадном одеянии: палудаментум, застегнутый на золотые пряжки, блестящий панцирь, новые кожаные сандалии. Рабы удалились. Они остались вдвоем.

– Ну, как я выгляжу? – спросил он.

– Великолепно. Слегка постарел с тех пор, как мы впервые увиделись в Эмесе, волосы поседели, но ты все так же великолепен, – с улыбкой ответила Юлия.

– Сила моя не уменьшилась, – ответил он, глядя в глаза супруге. – Я доказал это тебе ночью.

Юлия ничуть не смутилась.

– Да, это было неплохо, – все так же весело проговорила она.

Губы Септимия сжались от гнева.

– Неплохо?! – возмущенно переспросил он.

Она рассмеялась.

– Чтобы исполнить задуманное, тебе потребуется больше уверенности в себе, – сказала она и вновь залилась смехом.

Септимий успокоился и вздохнул. Да, она права. И к тому же так красива… И умна. Это бесспорно: сначала ее послание и твердое намерение покинуть Рим, поскольку она предвидела ужасный конец Пертинакса, затем ее приезд с детьми, облегчавший осуществление его замысла.

Север подошел ближе.

– Пути назад для нас нет, – произнес он, пристально глядя на Юлию.

Видя, что его все еще мучают сомнения, она наклонилась к мужу и поцеловала его в губы: сначала нежно, потом страстно. Затем поцелуи закончились, но оба по-прежнему крепко обнимали друг друга.

– Да, пути назад нет, наместник, – подтвердила она.

– Если я не стану останавливаться, ты больше не будешь звать меня так. И никто не будет. Все переменится.

– Но я ведь могу звать тебя именами, которые придумала для наших ночных забав? – спросила она, ненадолго сделавшись маленькой девочкой, озорной и капризной. Септимий любил смотреть на нее в такие мгновения.

– Конечно, Юлия. Всегда.

– Что ж, пойдем. – Она взяла его за руку и повела к выходу из претория. – Лет, Цилон, остальные трибуны и все воины ждут тебя.

Север внезапно остановился. Юлия повернулась к мужу.

– Что с тобой? – мягко спросила она. – Скажи мне…

Он молчал с суровым видом. Юлия стояла рядом с мужем.

– Пойдем, – наконец сказала она. – Твои легионы ждут.

Снова взяв его за руку, переплетя с ним пальцы, она потянула его к дверям.

Септимий Север зашагал, увлекаемый своей супругой… нет, самой Историей.

Дети сидели на маленьких стульчиках рядом с пустым солиумом, который через несколько минут предстояло занять их матери. Солиум располагался в центре гигантского амфитеатра, рассчитанного на сорок с лишним тысяч зрителей и лишь слегка уступавшего амфитеатру Флавиев в самом Риме – как по числу мест, так и по размерам арены. Бассиан и Гета были ошеломлены впечатляющим шествием воинов. Пять тысяч солдат Четырнадцатого легиона «Близнецы» уже выстроились на огромной овальной площадке, усыпанной песком, свободного места с каждой минутой становилась все меньше, поскольку к этим когортам присоединялись части вспомогательных войск. Как будто всего этого было недостаточно, явились несколько вексилляций из двух других верхнепаннонских легионов, также прибывших в Карнунтум тем утром: Десятого легиона «Близнецы», квартировавшего в Виндобоне, и Первого вспомогательного, стоявшего в Бригеции. Тех, кто не помещался на арене, отводили на трибуны, казавшиеся бесконечными: нижняя их часть предназначалась для войск, а верхняя – для всех жителей Карнунта, желавших стать свидетелями события, которое должно было приковать к их городу внимание всей империи. Никто не знал, во что выльется ожидаемое всеми событие, к добру это или к худу. Но в этот день любопытство возобладало над всеми остальными чувствами – горожане уже несколько недель ждали чего-то подобного от наместника провинции.

Бассиан и Гета наблюдали, как десять с лишним тысяч воинов при оружии стоят навытяжку, ожидая наместника Верхней Паннонии. Легионеры расступились, образовав широкий коридор, чтобы дети видели, как их отец, держа за руку мать, шествует к деревянному мостику, который вел от арены в наместническую ложу. Супруги поднялись в ложу и уселись рядом с сыновьями. Все, что там происходило, было хорошо видно тысячам зрителей. В ложе, которая внезапно стала сценой, присутствовали также два трибуна, Юлий Лет и Фабий Цилон – воины в блестящих панцирях стояли прямо, прижимая шлемы к левому боку.

Наместник остановился перед своими детьми. Бассиан с Гетой, переполненные гордостью, были на вершине блаженства. Мать объяснила им, что́ должно произойти. Дети поначалу испугались, но потом все поняли – или, по крайней мере, смирились. Юлия рассказала, что их отец, как никто другой в империи, имел право на то, что собирался совершить тем утром. Затем гордость вытеснила все остальное. Сильнейшая, безграничная гордость.

Отпустив руку мужа, Юлия Домна села на солиуме рядом с детьми. Септимий Север одарил сыновей легкой улыбкой и погладил по головам – сначала первенца, Бассиана, потом Гету. Отойдя от них, он сел рядом со своими военными трибунами. Вокруг них встали легионеры Четырнадцатого.

Наместник оглядывал бесчисленных солдат из подвластных ему легионов, заполнивших арену и места для зрителей. В амфитеатре царила тишина.

Септимий Север не говорил ни слова.

Он размышлял.

Рим переживал бесславные времена. Когда преторианцы выставили на торги императорский трон, это стало последней каплей для многих как в самом Риме, так и за его пределами. Однако в Риме преторианцы, подчинявшиеся Юлиану, обладали всей полнотой власти, а Песценний Нигер и Клодий Альбин со своими легионами были связаны по рукам и ногам – их жены и дети оставались в столице. Септимий Север посмотрел на супругу, которая была здесь, рядом с ним. Затем со строгим видом повернулся к Лету и Цилону.

Лет, самый отважный из всех трибунов, что подчинялись наместнику, наклонился, взял с ближайшего к нему кресла большой пурпурный плащ и стал его разворачивать. Наконец плащ предстал во всем своем великолепии под полуденным солнцем. Лет вручил его наместнику. Дождь, шедший в этот день на берегах Данубия, прекратился, и тучи рассеялись. К чему бы?

Легионеры не задавались этим вопросом, стоя навытяжку на арене и на ступенях амфитеатра. Даже если бы пошел снег, им было бы все равно.

Тысячи солдат выкрикивали:

– Imperator, imperator, imperator!

Но Септимий Север покачал головой и отказался от императорского пурпурного одеяния, протянутого Летом.

– Что он делает, мама? – спросил Бассиан.

Накануне вечером она сказала им, что его отца собираются провозгласить императором Рима, и вот он пришел сюда… и говорит, что не хочет?

– Это repugnatio, – объяснила Юлия сыновьям, поскольку Гета был удивлен и, если честно, разочарован не меньше брата. – У нас, римлян, считается, что, если тебе предлагают такой титул, нужно сперва отказаться, раз или два.

– О-о-о-о-о! – закричали более чем десять тысяч солдат, собравшиеся перед наместнической ложей в военном амфитеатре Карнунта.

– Так же поступил и Юлий Цезарь, – продолжила Юлия. – Он много раз не соглашался стать царем, когда ему предлагали. И на самом деле так и не согласился.

– Но ведь отец согласится, правда, мама?

Бассиан был очень обеспокоен. Он уже вообразил, что отец приобретет императорское достоинство этим самым утром и все они станут членами императорской семьи, самой могущественной в империи. Мальчик сжился с этой мыслью и теперь был подавлен из-за того, что отец решил отвергнуть предложение трибунов.

– Согласится, – успокоила его Юлия, повысив голос. Но тут она вспомнила о сомнениях, одолевавших мужа утром, и повторила сказанное шепотом, уже для самой себя: – Согласится.

Цилон взял из рук Лета пурпурный палудаментум и вновь протянул его наместнику Верхней Паннонии.

Септимий Север сделал шаг вперед – по всей видимости, намереваясь принять одеяние, – но в последний миг будто передумал, отступил и опять покачал головой.

– О-о-о-о-о! – взревели разочарованные солдаты.

Все они смертельно ненавидели негодяев-преторианцев и жаждали явиться в Рим, чтобы стереть в пыль этих мерзавцев, получавших куда больше их самих, вот уже тринадцать лет евших и пивших в свое удовольствие и ни разу не участвовавших в боях на границе. Кроме того, убитый ими Пертинакс некогда начальствовал над одним из паннонских легионов – Первым вспомогательным, многие когорты которого присутствовали здесь: эти люди относились к преторианцам особенно враждебно. Как, наместник отказывается стать императором?.. Солдаты Первого вспомогательного, Четырнадцатого легиона «Близнецы» и Десятого легиона «Близнецы», хорошо зная об обычае repugnatio, уже тревожились не меньше малышей Бассиана и Геты.

Цилон и Лет вместе взяли пурпурное одеяние, которое положили на курульное кресло после отказа их начальника, и снова предложили его Септимию Северу. На этот раз наместник Верхней Паннонии не стал разочаровывать ни солдат, рвавшихся в Рим, ни своих детей, надеявшихся стать сыновьями императора, ни Юлию Домну, которая, глядя на то, как выразительно ее муж отвергает императорский пурпур, испытывала все возрастающее сомнение, смешанное с беспокойством. И вот… Септимий Север медленно повернулся и расстегнул золотые пряжки своего темного военного плаща; тот упал на землю. Наместник стоял неподвижно. Трибуны подошли к нему сзади, надели на него пурпурный палудаментум и скрепили одеяние другими застежками, тоже золотыми.

Септимий Север поднял руки.

Его впервые приветствовали как императора.

Крики десяти тысяч солдат сделались тише. Многие хотели узнать, что́ император – их император, выбранный войском, – собирается им сказать. Но были и те, кто, ничего не видя и не слыша, продолжал чествовать новоявленного правителя.

– Солдаты Четырнадцатого легиона «Близнецы», Десятого легиона «Близнецы», Первого вспомогательного легиона, вспомогательных частей, все воины Рима! – воскликнул Север. – Слушайте меня!

Его могучий голос перекрыл вопли тех, кто все еще славил его. Наконец наступила тишина.

Септимий Север подошел к краю ложи. Его новый пурпурный палудаментум сверкал в лучах необычайно яркого солнца. Здесь, на севере, в долине Данубия, дождь шел почти беспрерывно, но в этот день он прекратился на несколько часов. Тучи рассеялись. Ни Септимий, ни Юлия не задавались вопросом, почему так вышло.

Видимо, кто-то обитающий высоко, на небесах, хотел видеть, что происходит.

Боги хотели видеть.

Юпитер, Лучший и Величайший, хотел видеть.

Марс, бог войны, которого это касалось в первую очередь, хотел видеть.

А на земле, в Карнунте, наместник Верхней Паннонии наконец добился от своих легионеров тишины.

– Слушайте меня, слушайте все! – повторил Септимий Север – все так же громко, но уже спокойнее. – Императорский престол в Риме заняло презренное существо! Этот подонок купил титул при помощи золота! Преторианская гвардия, созданная божественным Августом для защиты жизни императора и его семьи, а также поддержания порядка в Риме, не предотвратила убийство Коммода и приняла участие в заговоре, закончившемся смертью Пертинакса! Этот последний был выбран Сенатом по всем правилам, без всякого давления, и стал новым августом, чтобы править всеми нами, используя свой ум и опыт! Пертинакс был достойным человеком и императором! И как же его за это вознаградили? Он был убит преторианцами!

Септимий Север помолчал. Он хотел заручиться поддержкой всех своих людей. Приветствия и славословия раздаются и вскоре затихают; в этот день каждый должен был проникнуться уверенностью в том, что боги на их стороне, что будущее Рима за ними, что они, и только они, носители законного порядка. Сделав глубокий вдох, он продолжил:

– Римом правят продажный негодяй и преторианцы, которые, окружив его, весело прогуливаются по улицам столицы нашей великой империи. Да, те самые преторианцы, что уже тринадцать лет, как вам известно, живут за счет ваших каждодневных трудов! Ведь кто, как не вы, каждый день бьется с варварами на берегах Данубия, защищая Рим? Кто, как не вы, защищает его на Рене, на Евфрате и в других местах? И что же? Кто-нибудь спросил нас, пожелал узнать, что обо всем этом думаем мы?!

Он замолк и отступил на шаг.

Долго ждать не пришлось.

– Никто, никто! – закричали солдаты в разных местах бескрайней арены.

Юлия поглядела по сторонам. То, что она увидела, доставило ей живейшую радость.

– Думаю, нам есть что сказать об этом Юлиане, который вынудил Сенат избрать его императором, приставив преторианский меч к горлу каждого отца-законодателя! О том, является ли он законным правителем! – горячо продолжил Север. – Говорю вам: если бы выборы были свободными, как это случилось с Пертинаксом, я бы не осмелился оспаривать их исход! Рим уже много веков существует как великая империя благодаря приверженности всех нас к нашим традициям и институтам, первое место среди которых занимают император и Сенат! Но когда Сенат склоняется перед преторианцами, когда императорский престол занимает тот, кто скупил все клинки, а не тот, кто отличился в боях или известен своей мудростью, этот узурпатор, говорю вам, должен умереть, как и преторианцы, все до единого! – Север поднял руки, призывая к молчанию, ибо со всех сторон вновь понеслись славословия, воинственные кличи и другие крики: легионеры пришли в возбуждение. – Слушайте меня, слушайте, во имя Юпитера! Еще немного!

Вопли раздавались еще какое-то время, после чего настала относительная тишина: не такая полная, как вначале, но достаточная для того, чтобы слышать слова, доносившиеся из ложи. Хороший знак. Север испытывал сомнения, в которых он не был готов признаться даже самому себе, а тем более собравшимся здесь, но он не мог не задаваться вопросом, куда приведет дорога в один конец, по которой он направился этим утром, сказав то, что сказал. Так или иначе, они с Юлией уже это обсуждали. Несколько разговоров ночью и еще один утром. Пути назад не было. Среди тысяч взглядов он поискал тот, единственный. Вот они – черные глаза его жены, блестевшие, как у дикой волчицы. Юлия улыбалась, прекрасная и мужественная, прямо-таки лучась гордостью. Вид жены и детей придал ему сил, и он закончил свою речь:

– Мы пойдем на Рим, низвергнем узурпатора Юлиана, казним его, покончим с преторианцами, вернем свободу Сенату, восстановим доброе имя Пертинакса! Смерть узурпатору! Во имя Юпитера-мстителя, смерть Дидию Юлиану!

– Смерть, смерть, смерть!

Лет, стоявший позади Севера, сделал нечеловеческое усилие, чтобы его услышали все, и выкрикнул полное имя, выбранное Севером для его царствования. Оно включало имя убитого императора: ясное свидетельство того, что Север намеревался уважать лишь законное решение Сената, а не то, которое было принято под давлением Юлиана:

– Император Цезарь Луций Септимий Север Пертинакс Август!

Солдаты карнунтских легионов все славили нового императора. Это длилось очень долго – но малышам Бассиану и Гете и особенно их матери Юлии Домне эти минуты показались одним мгновением.

Наместническая ложа военного амфитеатра в Карнунте сделалась императорской.

Теперь императоров было два: Юлиан в Риме и Септимий Север в Верхней Паннонии. Два на одну империю.