– А-а-а-а-а!

Меса вопила из последних сил. Юлия, как могла, облегчала страдания сестры, прижимая к ее лбу смоченную водой тряпку.

– Еще немного, ну еще немного…

Но похоже, и это усилие оказалось бесполезным. Юлия встала и направилась к врачу, тщательно обмывавшему ладони и предплечья кипяченой водой с мылом.

– Младенец не хочет выходить, моя сестра истощена до предела, – начала Юлия. – Нельзя ли сделать то же самое, что сделали с первым цезарем?

– А что именно? – спросил Гален, не отрывая взгляда от кувшина с водой и куска мыла.

– Матери Юлия Цезаря вскрыли живот и достали оттуда ребенка, так? И все прошло хорошо. Неслучайно этот способ назвали его именем.

– Нет, – отрезал Гален, ополоснув руки и вытираясь чистым полотенцем. Видя, как встревожена Юлия, он счел, однако, необходимым кое-что пояснить: – Это заблуждение. Да, Плиний упоминает об этом в «Естественной истории», но указывает, что так появился на свет далекий предок Юлия, а не он сам. Если он говорит правду, семейное имя произошло от латинского слова caedere – «резать». Но Юлий Цезарь вышел, как и все остальные, из материнского лона.

– Ты так в этом уверен? – отважилась спросить Юлия. – Как будто был там и все видел?

Гален скупо улыбнулся. Он знал, что супруга наместника, сестра роженицы, не находит себе места. В других обстоятельствах он почувствовал бы себя оскорбленным из-за того, что кто-то, пусть даже человек чрезвычайно высокопоставленный, сомневается в его познаниях, прямо или косвенно связанных с врачеванием.

– Я стар, госпожа, но не настолько. Конечно, меня там не было. Однако еще ни одна женщина в мире не выжила после кесарева сечения. А мать Юлия Цезаря прожила много лет после родов. Вскрыв чрево Месы, мы, возможно, спасем младенца, но сама она истечет кровью. Такой способ годится, лишь когда мать уже мертва и надо сохранить жизнь ребенку. Нума Помпилий, один из римских царей, находил его уместным также в том случае, когда умирали оба, чтобы их можно было похоронить отдельно. Но ведь мы не собираемся никого хоронить, не правда ли?

– Нет, – подтвердила Юлия, не осмеливаясь перечить заслуженному лекарю-греку, который, судя по всему, больше ее был сведущ в истории Рима, не говоря уже о врачевании.

– Что ж, пусть госпожа вернется к своей сестре и попросит ее тужиться дальше. Рано или поздно все получится.

Супруга Септимия Севера повиновалась. Вновь положив мокрую тряпку на лоб Месы и взяв ее за руку, она прошептала сестре на ухо:

– Еще раз, крошка моя.

Юлия чувствовала вину за то, что вынудила сестру совершить путешествие из Рима в Карнунт на позднем сроке беременности. Тогда это казалось ей наилучшим решением – в Риме разгоралась борьба за власть. Теперь же она была не так уверена. Роды затягивались – явно из-за того, что поездка лишила Месу остатков сил.

Снова раздался вопль роженицы:

– А-а-а-а-а!

– Еще немного! Ради Асклепия! Еще немного! – подбадривал ее Гален. – Уже показалась голова!

Меса отдыхала на своем ложе, Юлия сидела возле нее. Одна рабыня унесла окровавленные тряпки, другая – младенца. Благодаря поистине бесценной помощи Галена Меса произвела на свет вторую дочку, которой дали имя Авита Мамея.

Юлию все еще терзала совесть: зачем она вынудила сестру ехать так долго, так далеко, так быстро? В те дни она думала об одном: как бы поскорее увидеться с Септимием.

Сестра открыла глаза.

– Отчего ты грустишь? – спросила она.

– Я заставила тебя приехать сюда, в своем ослеплении протащила тебя через половину империи, озабоченная лишь тем, как сбежать из Рима…

– Со мной все хорошо, – успокоила ее Меса. Голос ее был очень тихим, но ровным. – И, как мне сказали, с малышкой тоже.

– Да-да, – резко тряхнула головой Юлия. – Если бы были хоть малейшие сомнения, я бы тебе сказала, крошка моя. Но Гален уверяет, что она чувствует себя прекрасно. Разве ты не помнишь, сестра, как громко плакала твоя новорожденная дочка?

Меса медленно повернула голову и уставилась в потолок:

– Кажется, нет. Я тужилась и вопила, не замечая ничего вокруг.

Сестры рассмеялись, и им сразу стало легче.

– Хватит болтать. Тебе нужен отдых, – вставая, сказала Юлия. – Попробуй поспать. Гален говорит, что это необходимо.

– Как чудесно, что он здесь! Ты хорошо придумала, сестра, послав его сюда перед нами.

Юлия поняла, что вовсе об этом не думала. Гален был для нее всего лишь вестником, нарочным. Но теперь она поздравляла себя с тем, что вручила послание к мужу старому врачу. Его присутствие в Карнунте оказалось очень кстати.

– Отдыхай, – велела Юлия, уже стоя на пороге.

– Понадобится кормилица. Я очень слаба.

– Мы бы взяли ее в любом случае. Не беспокойся. Я немедленно об этом позабочусь.

Юлия вышла и закрыла за собой дверь.

Меса вздохнула и через несколько мгновений погрузилась в глубокий сон.

Гален вышел из комнаты, соседней с той, где лежала сестра Юлии.

– Девочка спит, – сообщил он.

– Моя сестра тоже.

– Это пойдет им на пользу. Но через час-другой малышка захочет есть. Следует как можно скорее назначить одну из рабынь кормилицей.

– Мы с сестрой говорили об этом. Роды случились раньше времени, и мы оказались без кормилицы. Но я позабочусь о том, чтобы это было сделано.

– Превосходно. Так будет намного проще.

Если бы Гален имел дело с другой семьей, он бы всерьез обеспокоился – удастся ли найти кормилицу? Но уж если этим занялась деятельная супруга наместника… Голос этой женщины не оставлял сомнений в ее решимости. Врач оглянулся: рабы приносили в атриум все необходимое для обеда, к которому ждали самого наместника.

– Похоже, я здесь больше не нужен, – заметил он. – С твоего разрешения, госпожа, я удалюсь. Следите за тем, чтобы ни мать, ни ребенок не подхватили лихорадку. Если это случится, ищите меня в валетудинарии.

Сделав поклон, он пошел было прочь, но женщина вновь обратилась к нему:

– Благодарю тебя. Очень хорошо, что сегодня ты оказался здесь, – я прекрасно это понимаю. Роды были нелегкими.

– Я видел и потруднее, – осмелился сказать Гален.

– Не сомневаюсь, но для меня важны именно эти. Итак, это правда, что Цезарь, первый из всех цезарей, не вышел из взрезанного живота своей матери?

– Нет, ни в коем случае. Сам Юлий Цезарь всю жизнь объяснял, что его далекий предок во время Первой или Второй Карфагенской войны убил большого caesai – слона на пунийском, а может, другом африканском языке. И что отсюда происходит их родовое имя. Но, как видно, возобладали народные представления о том, что его матери рассекли чрево при родах, и этот способ появления на свет ошибочно назвали в его честь. Есть и другие мнения относительно того, откуда происходит имя «Цезарь», но я не хочу вдаваться в утомительные подробности. Вернемся к врачеванию. Как я уже говорил, разрез живота можно производить только тогда, когда мать уже мертва. Если женщина жива, это настоящее варварство. Я не советовал бы делать это, даже если можно зашить разрез и есть уверенность, что мать не подхватит заразу. Я лечу людей уже сорок лет, и теперь мне ясно, что лучше дать природе делать свое дело. Мы можем ей помогать, но идти против природы опасно.

– Но ведь иногда приходится прибегать к ножу… Например, чтобы уврачевать раны, полученные в борьбе или на войне, – возразила Юлия.

Ей нравилось вести ученый разговор с мужчиной, который не был ослеплен ее красотой и, несмотря на свои обширные познания, считал ее достойной собеседницей.

– Когда перед нами рана… допустим, от копья… мы понимаем, что человек изменил природу. И вмешиваемся, чтобы устранить повреждение: прижигаем жилы, сшиваем кожу…

Гален умолк, задумчиво уставившись в пол.

– К тому же рассекать живот беременной, – продолжила Юлия, воспользовавшись задумчивостью врача, – все равно что разрезать кожу, если хорошо подумать. А это запрещено. Я не приняла это во внимание, когда спрашивала тебя.

Гален тут же поднял голову. Он выглядел чуть ли не рассерженным.

– Да-да. Многие считают, что разрезать кожу – святотатство.

Юлия поняла, что сам он не относит себя ко «многим».

– Выходит, это не всегда святотатственно? – осведомилась Юлия, которую все больше захватывала беседа.

– Это варварство, когда разрез приводит к смерти больного. Как в том случае, о котором рассказала ты, госпожа. Но может быть и по-другому… – Поколебавшись, Гален продолжил, тщательно подбирая слова: – В целом люди склонны полагать, что разрезать кожу при каких бы то ни было обстоятельствах кощунственно. Так повелось со времен Филита Косского. Это поверье распространено в Греции и Риме. Да, есть запрет на рассечение кожи, даже если перед тобой мертвец, но…

Он замолчал.

– Но ты считаешь иначе, – закончила за него Юлия. – Ты считаешь, что это может принести пользу. Однако я не понимаю, какую именно. Зачем вскрывать тело покойника, если только речь не идет о том, чтобы достать из живота мертвой матери еще живого ребенка? Собственно, с этого и начался наш разговор. С этим я не спорю. Но резать умерших? Зачем это делать?

Элий Гален Пергамский выпрямился с важным видом:

– Чтобы видеть, моя госпожа, чтобы видеть…

– Видеть что?

– Чтобы видеть все… все…

Но тут в атриум вошли еще несколько рабов во главе с Каллидием, объявившим, что вскоре прибудет наместник.

Юлия кивнула, бросив взгляд на атриенсия.

– Так что ты говоришь? – спросила она, поощряя Галена продолжать.

Но тот не был уверен, стоит ли это делать. Наместника ожидали с минуты на минуту. Каковы его соображения о таком чувствительном предмете, как вскрытие трупов? Для самого Галена это было очень важно, но, отстаивая необходимость рассечения кожи мертвецов, он мог оказаться в суде по обвинению в кощунстве. Он еще не слишком хорошо знал эту семью и не понимал, как далеко может зайти в своих просьбах.

– Думаю, лучше мне удалиться, госпожа.

– Хорошо. Мы возобновим нашу увлекательную беседу как-нибудь в другой раз. Ты хорошо послужил мне, Гален: сперва доставил послание мужу, а теперь принял роды у сестры. Я помню, что обещала тебе предоставить все необходимое для восстановления императорской библиотеки – и время, и деньги. Ты получишь и то и другое. – И Юлия, неожиданно для врача, со спокойным, почти умиротворенным видом, прибавила несколько слов, значивших для него очень много: – Кроме этого, я не обещала ничего. Далеко не все в моей власти. Но было бы любопытно поразмышлять над сказанным тобой.

Гален отвесил низкий поклон в знак благодарности. Похоже, ум этой молодой женщины куда острее, чем казалось с первого взгляда. Да, стоит возобновить беседу с супругой наместника при первой же возможности. Врач собрался было уйти без лишних слов, но, услышав, как самоуверенно говорит Юлия о библиотеке – словно та принадлежала не императору, а семейству Северов, – все же не удержался от небольшого замечания:

– Благодарю тебя за слова об императорской библиотеке и обо всем остальном. Но ты забыла, госпожа, что в императорском дворце пребывает император, и прежде чем приступать к делу, в котором ты обещала мне поддержку, следует спросить его разрешения.

Юлия сдвинула брови – так же как Гален, когда речь зашла о незаконных рассечениях.

– Да, во дворце сейчас пребывает император, не принадлежащий к моему семейству. Эту ошибку нужно исправить, чтобы я могла выполнить обещание, данное Галену.

Врач застыл на месте. Он и представить себе не мог, что честолюбивые помыслы Юлии простираются так далеко.

– Ты сведущ во врачевании, – отчеканила Юлия, – но не в борьбе за власть. А я дочь царей и супруга одного из трех могущественнейших наместников империи. К тому же оракул в Эмесе, моем родном городе, предсказал, что я стану женой царя. Мы с мужем горячо любим друг друга, и потому, чтобы предсказание сбылось, должно сменить не супруга, а императора, так ведь? Позволь мне заняться всем, что имеет отношение к дворцам, а я не буду спорить с тобой относительно лечения людей.

Это взвешенное суждение показалось Галену чрезвычайно уместным. Сделав очередной поклон, он молча повернулся, готовясь удалиться. Пришло отчетливое осознание: Юлия – не просто красивая женщина, за ее внешностью таится много чего другого. Одно лишь время могло показать, насколько оправдана дерзость ее слов. Но Галену впервые в жизни захотелось разобраться в чем-то помимо врачевания, а именно – в том, как передается власть в Риме. Может ли здесь пригодиться Асклепиева наука?

Атриенсий Северов собрался проводить врача к выходу.

– Не надо, Каллидий, – остановила его Юлия. – Гален знает, где выход. А мне необходимо поговорить с тобой.

Еще раз поклонившись, Гален прошел к двери. В голове его роились новые вопросы. Что станет с верховной властью? И как эта красивая и умная женщина проявит себя в ближайшем будущем?

– Чем могу служить, госпожа? – осведомился Каллидий, оставшись наедине с хозяйкой.

– Мне нужна кормилица. Как ты знаешь, из-за этого путешествия моя племянница родилась прежде срока.

Каллидий кивнул и заморгал:

– Никто из наших рабынь в последнее время не рожал…

Юлия спокойно сидела на ложе. Разгладив тунику, она обратила взгляд на раба.

– Я не спрашивала тебя о наших рабынях, – строго сказала она. – Я говорю, что нам нужна кормилица, притом сегодня. Девочка вскоре проголодается.

Атриенсий снова кивнул и начал лихорадочно обдумывать приказ хозяйки, тут же облекая свои мысли в слова:

– Карнунт – большой город, госпожа, здесь наверняка есть рынок рабов. Я могу отправиться туда прямо сейчас и поискать кормилицу.

– Не поискать, Каллидий, а найти, – поправила его Юлия все так же строго.

– Конечно, госпожа. Мне понадобятся деньги.

– Разумеется.

Юлия встала и пошла в свои покои, где хранился ларец с деньгами, припасенными ею для путешествия. Каллидий, оставшись в одиночестве, размышлял над тем, как выполнить поручение. А если на рынке не окажется ни одной недавно родившей рабыни? Нет, об этом лучше даже не думать. Карнунт действительно велик, на рынке должно быть немало рабов…

Вернулась Юлия, которая вручила Каллидию пять мешочков с монетами.

– Тысяча сестерциев, – пояснила она. – По двести в каждом мешочке. Полагаю, этого более чем достаточно. Если все же цена окажется выше, пусть торговец придет вместе с тобой сюда и получит остальное. Надеюсь, что ты заключишь разумную сделку. Иди. Я жду тебя до наступления темноты. Возьми полдюжины легионеров. Если потребуется подтверждение приказа, попроси опциона прийти ко мне.

Каллидий без единого слова забрал деньги и удалился. Слова были ни к чему. Надлежало действовать.

Юлия осталась одна в атриуме. Споры о том, допустимо ли разрезать кожу покойника, заботы о поиске кормилицы – все это вдруг показалось ей мелким и ненужным. Сейчас ей хотелось одного – навсегда стереть презрительную улыбку с лиц трех женщин: Скантиллы, жены Дидия Юлиана, Мерулы, жены Песценния Нигера, и главное – Салинатрикс, жены Клодия Альбина. Ту самую улыбку, которая появилась еще в царствование Коммода. Но действовать следовало постепенно. Да, она отправилась в Карнунт, но то была лишь уловка, к которой она прибегла, чтобы рано или поздно вернуться в Рим.

Юлия никого не прощала.

И ничего не забывала.

Никогда.