Глава 8. Март 1918 года
Полковник Михаил Степанович Свечников, командующий российскими войсками на юго-западе Финляндии, советник командующего Красной гвардией Финляндской советской рабочей республики
Раньше мне никогда не приходилось летать на самолете. Видел их много раз, даже под бомбежку попадать приходилось, но вот чтобы самому полететь…
Оказалось, что это совсем не страшно. Но я даже не подозревал, что наверху так холодно. Мне дали летный шлем с очками-консервами, полушубок, унты, теплые рукавицы, но я все равно мерз нещадно. А далеко внизу медленно проплывали заснеженные поля и леса, покрытые льдом озера, тонкие ниточки дорог.
Вылететь мы смогли только в середине следующего дня, второго марта 1918 года. Дело в том, что военлет, которого мне прислали из Гельсингфорса, Роман Николаевич Кроун, пилотировал летающие лодки, а немецкий разведывательный самолет AEG C IV увидел впервые. Не только за штурвал не садился, но даже в воздухе не встречал. Зимой летчики морской авиации практически бездельничали, потихоньку ремонтируя вместе с механиками свои латаные-перелатаные самолеты. Посланец Военного отдела, не имеющий ни малейшего представления о том, для какого именно самолета нужен пилот (он вообще не разбирался в типах самолетов) отловил первого попавшегося и, дав пять минут на сборы, отвез на вокзал, где передал с рук на руки товарищу Тайми.
Когда я вошел в ангар, опытный красный военлет без малого двадцати четырех лет отроду ходил кругами около самолета, пинал его по колесам и злобно ругался. Представившись, я быстро выяснил причину его негодования и спросил:
– Это плохой самолет, устаревший?
– Наоборот, новая модификация. Но это разведчик, а не бомбардировщик.
– И чем это плохо? У него что, штурвал другой системы или летает не вдоль, а поперек?
– Приборы совсем иначе выглядят, все надписи на немецком!
– А ты не знаешь немецкого?
– Не знаю. Я только по-французски могу.
– Это не беда, я знаю немецкий. Полезай в кабину, будем разбираться.
Я переводил надписи, а Ромка вникал в их смысл и черкал рядом перевод. Минут за сорок разобрались. Не так уж много там тех приборов, тумблеров и рукояток. Даже меньше, чем у паровоза.
Военлет мне попался толковый. Когда уяснил, что я с него не слезу и лететь все равно придется, развил кипучую деятельность. Заставил механиков изыскать краску, чтобы закрасить кресты и намалевать поверх них красные звезды – иначе, мол, собьют еще на подлете. Потом, восхищенно цокая языком, осмотрел двигатель, проверил топливо, масло, воду, завел и погонял на разных оборотах.
Я не отставал от него, разбираясь с характеристиками и тактико-техническими данными. Двухместный биплан с нормальной взлетной массой в 1350 кг имел мощный движок в 220 лошадиных сил. Это позволяло ему разгоняться до сумасшедшей скорости в 190 км/ч и забираться на высоту в 5,5 км. Бензобака хватало на четыре часа полета с крейсерской скоростью в 162 км/ч. Это ведь можно прямо отсюда в Петроград слетать!
Я понимал, что немцы отдали Маннергейму то, что самим было не очень нужно, но меня эта летающая машина восхищала. Передняя часть фюзеляжа покрыта алюминиевыми панелями, кабина обшита фанерой, а задняя часть фюзеляжа и крылья – полотном. Несущий каркас и стойки из стальных труб, лонжероны деревянные. Все многочисленные трубки и тросы убраны под обшивку. Единственное, что портит внешний вид, – это выхлопная труба в виде «рога носорога», торчащая перед пилотской кабиной вверх и немного вправо.
В общем, решено. Забираю этот самолет себе в качестве разъездной лошадки. И для авиаразведки, естественно. На нем, если что, и отбиться можно, если в воздухе кого-нибудь встретишь. Два пулемета калибром 7,92 мм, все-таки. Курсовой «Парабеллум» и «Шпандау», крепящийся позади пассажирского сидения на случай, если кто-нибудь зайдет сзади или сверху.
Убедившись, что в этот день мы уже не вылетим, я направился в штаб к Булацелю, который еще не успел увести свою бригаду на юг. В принципе это была уже не совсем бригада, скорее дивизия, так как ее численный состав, пополнившийся за счет притока как финских, так и русских добровольцев, за эти дни практически удвоился. Каждый их двух полков получил по четыре батареи полевых орудий и большое количество пулеметов. Юкка Рахья презентовал мне маузер в деревянной кобуре и цинк патронов к нему. Сами братья уже обзавелись такими же и, видимо, посчитали нужным поделиться добротной машинкой (маузер может стрелять очередями) со своим командиром. Кроме этого, мне преподнесли два десятка консервных банок трофейной тушенки – помнили, что у меня в голодном Петрограде находится жена с тремя маленькими детьми.
Утром вылететь тоже не получилось. Кроун заявил, что перед дальним полетом должен опробовать машину в воздухе. Может, и так, но, скорее всего, парню просто хотелось сначала немного полетать одному. Самолет ведь как хороший скакун, к нему надо приноровиться, почувствовать его. Немного не получилось – Роман Николаевич провел в воздухе больше двух часов, гоняя самолет на разных режимах, забираясь на многокилометровую высоту и пикируя вниз. Даже пулемет опробовал, обнаружив с воздуха разъезд белогвардейцев.
Вернулся основательно замерзшим, но счастливым. Слегка покритиковал самолет за неустойчивость, но чувствовалось, что скоростная машина буквально покорила его сердце. За обедом он спросил меня о дальнейшей судьбе этого самолета. Я поделился своими задумками. Тогда военлет попросил меня договориться с его начальством, чтобы его на ближайшую пару месяцев тоже закрепили за мной. Ведь его Ньюпор все равно будет на приколе до тех пор, пока Финский залив полностью не освободится от льда. Я пообещал парню, что похлопочу за него, и сдержал свое обещание.
* * *
Перед тем как приземлиться на лед во внутренней гавани Гельсингфорса, мы сделали небольшой круг над Финским заливом. Сплошной лед без промоин. Он тут еще очень нескоро растает. А кораблей на внешнем рейде ощутимо прибавилось. Ревельские, наверно. Как они сюда умудрились пробраться?
Кроун подрулил самолет прямо к борту яхты «Полярная звезда», где заседал Центробалт и размещался Военный отдел Областного комитета. Так волею судьбы я поприсутствовал на последнем перед его роспуском заседании Центробалта. Но сначала меня огорошили новостями.
18 февраля немецкие войска перешли в стремительное наступление и уже 25 февраля заняли Ревель. В течение этой недели благодаря самоотверженным действиям ледоколов «Ермак», «Волынец» и «Тармо» из Ревеля в Гельсингфорс удалось вывести через замерзший Финский залив пять подводных лодок, первую бригаду крейсеров («Рюрик», «Адмирал Макаров», «Богатырь», «Баян», «Олег»), минный заградитель «Волга» и большое количество транспортов, вывезших в общей сложности свыше четырех тысяч человек. Попытка сводного отряда матросов Балтфлота под командованием Дыбенко отбить Ревель обратно успехом не увенчалась.
Вчера был наконец-то заключен договор о дружбе и взаимопомощи между Финляндской социалистической рабочей республикой и Российской Социалистической Республикой. Договор предусматривал взаимообмен территориями: Выборгская область отходила к Российской Республике, а Печенгская – к Финляндской.
Сегодня из Петрограда пришел приказ о роспуске частей Российской армии на территории Финляндской Республики.
На завтра было назначено подписание мирного договора между Германией и Российской Республикой. В соответствии с этим договором Российская Республика теряла Украину, Прибалтику, привисленские губернии и Финляндию. В дальнейшем в кабальных условиях этого мирного договора многие обвиняли Ленина. Фактически же вина целиком и полностью лежала на Троцком, являвшемся Наркомом иностранных дел, своевольно сорвавшем мирные переговоры в момент, когда выдвигавшиеся немцами условия были менее жесткими.
В связи со всеми этими событиями в Центробалте наблюдались разброд и шатания. Обсуждать с этими людьми какие-либо серьезные решения было уже бессмысленно. Единственным адекватным человеком мне показался первый помощник председателя Центробалта капитан первого ранга Алексей Михайлович Щастный. С ним мы и уединились после окончания заседания, чтобы в спокойной обстановке обсудить сложившуюся ситуацию.
Алексей Михайлович был моим ровесником. Тоже сын офицера, но не казацкого сотника, как я, а артиллериста. В 1901 году он окончил Морской корпус вторым по успеваемости. В совершенстве владел английским и французским языками. Будучи мичманом, Щастный участвовал в Русско-японской войне, честно заработав орден Святой Анны третьей степени с мечами и бантом. После войны командовал миноносцем, преподавал радиотелеграфное дело в Минном офицерском классе, участвовал в пятом Всероссийском электротехническом съезде в Москве, в 1912 году стал постоянным членом межведомственного радиотелеграфного комитета. С 1914 года старший офицер линейного корабля «Полтава». За боевые отличия в Великой войне награжден мечами к ранее полученным орденам Святого Станислава второй степени и Святой Анны второй степени. С мая 1917 года – флаг-капитан по распорядительной части штаба Командующего Балтийским флотом. Всемерно поддержав революцию, остался на своем посту, потом был назначен первым помощником председателя Центробалта и фактически руководил флотом. Переход кораблей из Ревеля в Гельсингфорс также осуществлялся под его руководством.
Познакомившись поближе, мы приступили к разговору, который и был целью нашей встречи. Я поинтересовался:
– Какие конкретные требования в отношении армии и флота прописаны в мирном договоре?
– В соответствии с пятой статьей Россия должна была перевести корабли в свои порты либо немедленно их разоружить, это же касается и кораблей Антанты. Шестая статья предусматривает немедленный вывод из Финляндии и с Аландских островов русских войск и русской Красной гвардии, а также кораблей. В связи с ледовой обстановкой разрешается временно оставить корабли, но лишь с минимальными составами команд.
– Немедленно, это как?
– По мере возможности, естественно. Договор вступает в силу 15 марта. К этому моменту на территории Финляндии не должно остаться российских войск.
– На финскую Красную гвардию это положение не распространяется?
– Разумеется. Это ведь теперь отдельное государство. И мы не имеем к его вооруженным силам никакого касательства.
– Я имею.
– Официально?
– Нет, официально я числюсь там советником. Частное лицо. Как и все мои добровольцы числом около двух тысяч человек.
– А фактически?
– Фактически я уполномочен на это Совнаркомом. Но никому, кроме вас, знать об этом нежелательно.
– Это понятно. Послушайте, Михаил Степанович, давайте между собой обращаться на ты.
– Согласен, но только наедине.
– Разумеется.
– Что ты планируешь дальше делать с флотом?
– Как только позволит ледовая обстановка, уведу в Кронштадт.
– А что будет с крепостной артиллерией?
– Демонтировать почти ничего не смогу, придется взрывать, как мы это сделали в Ревеле.
– Это прописано в мирном договоре?
– Нет, разумеется. Но она не должна достаться врагу.
– А если не врагу, а социалистической республике, с которой у нас договор о дружбе и взаимопомощи? Можем мы ей оказать такую взаимопомощь?
– Можем. Но меня за это по голове не погладят.
– А если я согласую этот вопрос в Петербурге?
– Тогда оставлю в целости. А у тебя хватит сил все это полноценно использовать? С двумя-то тысячами добровольцев.
– Да, маловато у меня людей. А еще меньше толковых артиллеристов. Но ты ведь мне поможешь?
– Чем смогу – помогу. Сугубо неофициально. У вас добровольцам деньги платят?
– Конечно. 450 марок в месяц. Я товарищу Бальзаму уже говорил об этом. А сейчас можем и поднять оплату. Я захватил в Николайштадте золотой запас Маннергейма. Так что сейчас у Финляндской Республики есть деньги на оплату добровольцев, готовых выполнить свой интернациональный долг.
– Мне Бальзам докладывал о вашем разговоре. И я ему сказал, что ничего не имею против. Поэтому он работает над этой задачей. А я со своей стороны тоже постараюсь этому поспособствовать. Имеет ведь право демобилизовавшийся артиллерист найти себе новую работу в дружественном государстве?
– Конечно, имеет, Алексей. С тобой приятно иметь дело. Но у меня есть еще одна просьба.
– Слушаю.
– Я тут по случаю немецкий самолет заимел. Почти новый и в хорошем состоянии. Мне сейчас быстрая лошадка очень нужна – концы большие, на поезде не наездишься.
– Понимаю, а лошадка действительно быстрая?
– До 190 километров в час!
– С ума сойти! Одобряю. Так что от меня надо?
– Летчика. Уступи мне на пару месяцев военлета Кроуна. Он сейчас все равно груши околачивает – летающие лодки на приколе.
– Сложный вопрос. Ты ведь с сегодняшнего дня официально уже не начдив. А как я его прикомандирую к частному лицу? Вот если бы ты ко мне вчера с этим обратился…
– Понятно. Когда ты расписался за получение приказа?
– В шестнадцать тридцать.
– После этого отдавал какие-либо распоряжения, фиксируемые в журнале?
– Пока еще не отдавал.
– Тогда выписывай ему сейчас командировку на два месяца в распоряжение начальника 206-й дивизии товарища Свечникова и ставь в журнале выдачи время шестнадцать ноль-ноль.
– Сейчас оформим. Как имя отчество твоего летуна?
– Роман Николаевич.
Щастный прошел в соседнюю каюту, продиктовал писарю текст, размашисто расписался, шлепнул печать и лично зарегистрировал командировочное предписание в соответствующем журнале.
– На, – протянул он мне бланк командировочного предписания. – Пользуйся моей добротой.
– Спасибо!
– А вот «спасибо» ты, мил человек, не отделаешься. Давай, выкладывай свои разведданные. Не поверю, что ты там в Ставке ничего не накопал.
Я рассказал о том, что в самое ближайшее время немцы попытаются захватить Аландские острова, а потом, как только позволит ледовая обстановка, высадят в Финляндии экспедиционный корпус. И о том, что уже принял меры по обороне Аландских островов, направив туда три батальона финской Красной гвардии.
Потом добавил, что агенты белых работают и у него под носом, порекомендовав обратить особое внимание на охрану ледоколов, артпогребов на кораблях и складов с боеприпасами в крепости.
В заключение разговора спросил:
– Что теперь будет вместо Центробалта?
– На завтра запланированы выборы Начальника морских сил и совета комиссаров.
– Выберут тебя?
– Выбрать-то, скорее всего, выберут. Но вот согласится ли Петроград с этим выбором?
– А какие тут могут быть подводные камни?
– Происхождение у меня не пролетарское.
– Поясни.
– Отец вышел в отставку генерал-лейтенантом.
– Наследственное дворянство?
– Оно самое.
– Тяжелый случай. Но решаемый. Ты член партии?
– Пока нет. Сочувствующий.
– Срочно вступай. А я поговорю насчет тебя в Петрограде.
– Когда туда собираешься?
– Планировал завтра, но теперь не получится. Придется несколько дней тут покрутиться. Как только разберусь с неотложными вопросами, сразу вылечу. А перед этим заскочу к тебе обязательно. Нам теперь придется в тандеме поработать: я на суше, а ты на море.
– Чувствую, что сработаемся.
– Взаимно. Ладно, до встречи, я полетел. Если что-то срочное, давай радиограмму в Таммерфорс, мне передадут.
– До встречи.
* * *
Выйдя от Щастного, я разыскал Кроуна, вручил ему командировочное предписание и выделил час на сборы, предупредив, чтобы после этого заправил самолет и ждал меня здесь же, около яхты. А сам направился в Главный штаб Красной гвардии. Мне надо было срочно переговорить с Ээро Хаапалайненом.
Разговора не получилось. Ээро был пьян. В зюзю. Как начал вчера отмечать заключение договора, так с тех пор и не просыхал. Хороший он мужик, умный, опытный, но в последнее время слишком часто стал закладывать за воротник. Надо с этим что-то делать.
Объяснил ситуацию офицерам штаба, озадачил их срочными вопросами, которые нужно решить безотлагательно, и сказал, что прилечу завтра. Потом прошел на радиостанцию и отправил радиограмму Муханову, приказав подготовить и через час осветить (уже стемнело) на льду озера Нясиярви посадочную площадку для самолета. Он небольшой, но размах крыльев все-таки двенадцать метров – на улицу его не посадишь. После этого вернулся к «Полярной звезде». Кроун уже был на месте – прогревал двигатель.
Взлетев, мы набрали высоту и взяли курс на северо-северо-запад. Ночной полет – он совсем не такой, как днем. Сначала кажется, что вокруг одинаковый мрак. Потом, присмотревшись, убеждаешься, что внизу немного светлее – там снег. И кое-где россыпи огоньков. Потом впереди и чуть левее становится еще светлей. Там разгорается что-то вроде зарева, но слабее. Потом проявляются отдельные светлячки. Это Таммерфорс. Мы доворачиваем влево. Теперь становится видна двойная полоса огоньков сразу за городом. Это костры, зажженные Мухановым. Заходим на посадку. Резкий толчок, еще один. Самолет помчался по снегу, потом покатился, быстро замедляясь, и наконец остановился. Сели. Честно говоря, я не на шутку побаивался лететь ночью. Кроун тоже, но признался мне об этом уже после посадки. Отважный парнишка. Лететь ночью на малознакомом аппарате…
Позже он рассказал мне про пару случаев из своей боевой практики. В частности, как он приводнялся во время одного из боев с «Фоккерами», чтобы спасти своего сбитого напарника, и потом умудрился не только взлететь под огнем, но и сбить один из немецких истребителей. Это утвердило меня в правильности выбора. На молодого мичмана можно было положиться. Такой не подведет.
Откатив самолет в один из пустующих эллингов, мы направились в штаб дивизии. Кроуну я выделил под временное жилье один из свободных кабинетов штабного здания неподалеку от того, который занимал сам. Муханов обеспечил его койкой и поставил на довольствие.
За ужином я довел до Муханова и штабных офицеров приказ о расформировании дивизии. Она и так в последнее время быстро таяла: демобилизовались старшие возраста, участились случаи самовольного покидания части и дезертирства, многие ушли добровольцами в финскую Красную гвардию, другие попали в плен. А сейчас наступил момент, когда выбор надо было сделать всем оставшимся. В том числе и офицерам. Остаться здесь вместе со мной, чтобы поддержать революцию в стране, где они прослужили уже несколько лет, или уехать домой в Россию с первым же поездом. Очень непростой выбор.
Утром я довел приказ о демобилизации до всего личного состава и дал на раздумья неделю. Потом занялся выписыванием документов тем, кто уже определился, и прочими внутрихозяйственными проблемами. Выкроить несколько часов для того, чтобы слетать в Гельсингфорс, смог только после обеда.
Хаапалайнен к этому времени уже протрезвел и привел себя в более или менее приличный вид. Мы обсудили дальнейшие совместные действия с учетом изменившихся обстоятельств. Теперь на плечи Красной гвардии дополнительно ложились все проблемы, которые раньше решались командованием гарнизонов: комендантская служба, снабжение продовольствием и оружием, взаимодействие с железнодорожниками. В связи с этим надо было срочно увеличивать количественный состав Красной гвардии, но не за счет создания новых частей, а преобразуя бригады в дивизии.
Я предложил увеличить денежные выплаты красногвардейцам сразу до семисот марок в месяц и выделить штатные хозяйственные подразделения, подчинив их командирам бригад. Нужно было наладить плановое снабжение и регулярную кормежку бойцов. В общем, крепко озадачил мужика. Надеюсь, что в ближайшее время ему будет не до выпивки.
В этот раз мы вернулись в Таммерфорс засветло. Муханов обрадовал меня тем, что принял решение остаться. Это была очень хорошая новость. Теперь за Таммерфорс мне можно было не беспокоиться. Где бы еще подыскать таких комендантов для остальных городов? На следующий день из Николайштадта вернулся Али-Баба. Не один, разумеется. Он пригнал целых два эшелона с освобожденными русскими пленными и финнами, выразившими желание служить в Красной гвардии. Заодно и платформу с мортирой притащил.
С учетом резко изменившейся обстановки я поставил его на вторую Таммерфорсскую дивизию, формируемую на основе уже имеющейся бригады Красной гвардии. Алекси Аалтонен, будучи поручиком Российской армии, участвовал в Русско-японской войне и пользовался огромным авторитетом в Красной гвардии. На первых порах управляться с дивизией ему будет тяжело, но должен втянуться – энергии и предприимчивости ему не занимать.
Пятого марта мы с Романом вылетели на разведку льдов в район Або, намереваясь заодно побывать и на Аландских островах. Очень вовремя это у нас получилось. У входа в Ботнический залив мы обнаружили большую эскадру немецких кораблей, в числе которых было аж три линкора, несколько крейсеров, тральщики и большое количество транспортов с войсками. К счастью для нас, немецкие корабли пока не имели возможности приблизиться к береговой черте – зима выдалась холодной, и оба залива были покрыты толстым ледяным панцирем. Но я не сомневался в том, что спустя пару-тройку недель немцы повторят свою попытку.
Три линкора – это немного против Российского флота, но весьма серьезный аргумент для Финляндской Республики, которой нечего им противопоставить кроме стационарных береговых батарей.
У Романа хватило благоразумия не подлетать близко к эскадре. Издали посчитав корабли и идентифицировав их класс, мы полетели в сторону Або-Аландской укрепленной позиции, до недавних пор являющейся одним из ключевых элементов Крепости Петра Великого, запиравшей Финский и Ботнический заливы Балтийского моря. В период Великой войны Россия уже потеряла Моондзундскую позицию, Ригу и Ревель, расположенные на южном берегу Финского залива. Теперь немцы торопились занять и северный его берег, чтобы запечатать Русский флот в так называемой Маркизовой луже.
Вначале мы посетили город Мариехамн, построенный на главном из Аландских островов, где располагалась одна из баз флота, сейчас практически пустующая. Именно там полковник Ветцер и разместил свой штаб. Цивилизация все-таки. Кроме этого, остров был неплохо укреплен: четыре батареи шестидюймовых сорокапятикалиберных пушек Канэ, две зенитные батареи. К сожалению, против немецких линкоров эти пушки были, мягко говоря, слабоваты. Повредить можно, но утопить абсолютно нереально. А главный калибр даже одного немецкого линкора способен достаточно быстро сравнять их с землей, находясь при этом на заведомо безопасной для себя дистанции.
Я переговорил с Ветцером и подполковником Боровским, предупредил их о том, что видел у входа в залив немецкую эскадру, и уяснил для себя общую диспозицию. Десант, высаженный на лед, они, скорее всего отобьют, но против немецкого флота окажутся бессильны. После этого мы втроем прошли к бургомистру. Шведу. Тут почти все местное население шведы. Но тем не менее присоединяться к Швеции местные не желают. Ратуют за автономию в составе Финляндской Республики. В идеале чтобы их не трогали ни те, ни другие. К русским относятся насторожено, но терпимо. Немцев откровенно не переваривают. Но воевать с ними не собираются. В общем, классическое: моя хата с краю.
На других островах архипелага тоже имелись артиллерийские батареи, но из них для меня представляли интерес только четыре двенадцатидюймовки шестидесятой батареи на острове Ере, располагающемся восточнее на траверзе Або, и американские орудия острова Руссарэ в районе полуострова Гангут, который был следующей целью нашего полета.
* * *
В бухте Лаппвик полуострова Гангут (финны называли его Ханко) располагалась маневренная база российского флота. Сейчас она почти пустовала. Там зимовали только дивизион подводных лодок типа «Американский Голланд» и плавбаза «Оланд». Но меня судьба этих кораблей в данный момент не очень интересовала. Пусть за них у Щастного голова болит. Это его епархия. Поэтому мы, немного не долетев до полуострова, приземлились на лед в северном порту острова Руссарэ, расположенного пятью километрами южнее.
На острове стараниями русских фортификаторов была сооружена маленькая, но зубастая крепость, которая при желании могла дать прикурить даже немецкой эскадре. К сожалению, подобного желания у большей части ее гарнизона, уже узнавшего о расформировании российских частей в Финляндии, не наблюдалось. Спустившиеся мне навстречу на лед командиры батальона и двадцать восьмой батареи после взаимного представления накинулись с вопросами о том, каким именно образом будет осуществляться их эвакуация, а также что делать с пушками, боеприпасами и прочим имуществом, наличествующем на складах.
Я, подпустив резкости в голос, ответил, что не имею времени для того, чтобы по нескольку раз объяснять одно и то же. И приказал собрать на плацу весь личный состав гарнизона.
Спустя полчаса, когда солдаты весьма поредевшего к этому времени батальона и двух батарей, действие которых он обеспечивал, выстроились на плацу, я поздоровался, предварительно представившись и сообщив, что являюсь командующим российскими войсками на всей территории западной Финляндии, и толкнул небольшую речь.
Сначала я озвучил положения мирного договора с Германией, заключенного двое суток назад, и приказа о расформировании войск и выводе их с территории Финляндской Республики. Потом рассказал про договор о мире и взаимопомощи между Российской Социалистической Республикой и Финляндской социалистической рабочей республикой, которая сейчас бьется с внутренней контрреволюцией. И о приближающейся немецкой экспансии, целью которой является раздавить финскую революцию и вновь поработить ее рабочий класс. А заодно и нависнуть с севера над Петроградом, являющимся колыбелью российской революции. Рассказал о том, что мы сегодня уже видели у кромки льдов немецкую эскадру. Три линкора, крейсера и много транспортов. Сегодня они не смогли подойти – лед толстый. Но, когда он растает, обязательно вернутся.
Закончив с прелюдией, я сообщил, что явлюсь первым помощником командующего Красной гвардией Финляндской Республики и сейчас от лица этого командующего призываю всех желающих вступить в ее ряды на добровольной основе, чтобы дать немцам отпор прямо здесь, на этом рубеже. Добавил, что русские люди несколько лет с огромным трудом строили эту крепость не для того, чтобы она досталась немцам. Потом сказал, что эта служба будет не бесплатной. Правительство Финляндской Республики выплачивает каждому красногвардейцу семьсот финских марок в месяц и берет на себя заботу о его пропитании.
В заключение сказал, что никого не тороплю с ответом. Но прошу с ним не затягивать больше, чем на неделю. За это время каждый должен определиться. Документы о демобилизации будут выданы всем без исключения. После этого те, кто планирует уехать в Россию, могут по льду перебраться на полуостров, откуда их по железной дороге переправят сначала в Гельсингфорс, а потом в Петроград.
Остальные просто остаются на острове, продолжая выполнять свои служебные обязанности. В ближайшие дни я пришлю сюда представителей штаба Красной гвардии, которые оформят красноармейские книжки и выплатят аванс.
Потом я ответил на несколько вопросов и предложил желающим высказаться по существу моего предложения.
Вперед протолкался немолодой артиллерист с Георгиевским крестом на груди:
– Товарищи! Вы все меня знаете. Я уже бил немецкие корабли. Из старой шестидюймовки Канэ. И у меня это получалось. А сейчас у нас стоят новейшие американские пушки. И я хочу из них пострелять по немецким линкорам. Вы можете поступать так, как считаете нужным, но я остаюсь.
Потом подошел ко мне:
– Записывайте, Ершов моя фамилия.
Вслед за ним потянулись остальные: артиллеристы, прожектористы, связисты. Я исписал фамилиями несколько листов бумаги. Потом, когда очередь закончилась, я спросил у Ершова.
– Это случайно не вы тот кондуктор, который в 1915 году снес трубу линейному крейсеру «Фон дер Танн»?
– Я, – признался артиллерист. – Меня после этого случая аттестовали на подпоручика. Но не срослось. Где-то в штабах замылили бумаги.
– Георгий третьей степени тоже за этот случай?
– Да, я тогда остался на острове Утэ за съехавшего на материк комбата и сам руководил действиями батареи.
– Потери были большие?
– Вообще никаких. Контузило несколько человек и все. Когда увидел, что у него труба улетела, сразу всех в укрытие загнал. Успели до того, как немец по нам из главного калибра шарахнул. А с кораблей, которые укрылись за островом, доложили в штаб, что линейный крейсер сравнял батарею с землей.
– Третья степень – это серьезно. У меня самого только четвертая. Правда, еще и Георгиевское оружие в придачу.
– А у вас за что?
– За оборону Осовецкой крепости.
– Это вас немец газом травил?
– Нас. И обстреливал из орудий калибром в шестнадцать с половиной дюймов. Так что я очень хорошо представляю, что вы чувствовали, когда вас пытался сравнять с землей линейный крейсер.
– У него калибр всяко поменьше. Но тоже неприятные ощущения.
– А у вас есть чем припугнуть линкоры?
– Есть, и не только припугнуть. Пойдем покажу.
Мы поднялись на дальномерный пост.
– Вот наша двадцать восьмая батарея, – Ершов пояснял, показывая рукой направления. – Батарея состоит из трех двухорудийных блоков. А – на западе, Б – в центре и В – в восточной части острова. Орудия новенькие, американские, пятидесятикалиберные, Вифлеемского завода. Калибр 9,2 дюйма. Дальность стрельбы 98 кабельтовых.
– Это примерно 18 км, – перевел я расстояние в привычные для себя единицы. – А линкор свои «чемоданы» больше, чем на 20 закидывает.
– Типа «Байерн» на 23 километра. Но это докинуть, а не попасть.
– Что, не попадет с такой дистанции?
– В остров, может быть, и попадет. А в орудийный блок – это вряд ли. Снаряд либо ударит в откос на береговой линии, либо просвистит сверху и упадет уже за пределами острова. Теперь смотрите дальше. Вон там противоаэропланная батарея под номером двадцать восемь «а» из двух 47-мм орудий. А вон там прожекторная станция. Прожектора поднимаются из бетонных колодцев. Все артсклады и податчики снарядов под землей. Ко всем орудиям и артскладам проложены железнодорожные пути. Все телефонизировано. Провода и кабеля проложены в защитных каналах.
– Это все? Шестидюймовых батарей нет?
– Батарея построена. Только вот орудия для нее так и не подвезли.
– Это плохо. Но я могу вам несколько колесных подкинуть. По льду перекатим.
– Вы поторопитесь с этим делом. Лед скоро подтаивать начнет.
– Ничего, успеем. Что еще нужно?
– Людей мало остается.
– У меня та же проблема. Но я вам красногвардейцев пришлю. Финских рабочих.
– Рабочие – это хорошо. Они привыкли с техникой работать. Поэтому их быстро подучить можно. Еще бы артиллеристов.
– Попробую с флотскими договориться. Ладно, я полетел, мне желательно по светлому обернуться. Ждите меня на следующей неделе.
* * *
В Таммерфорсе меня встретил Алекси Аалтонен, вернувшийся с половиной своей бригады после разгрома белых войск в Улеаборге и Торнео. Остальных красноармейцев он оставил в этих городах для организации гарнизонной службы, охраны железнодорожных станций и зачистки уцелевших шюцкоровцев.
Он рассказал, что Булацель уже заканчивает добивать отряды полковника Линдера, и скоро его бригада тоже высвободится. Я предложил после небольшой передышки и окончательного формирования Булацелем полноценной дивизии развернуть ее на запад против группировки, которой командует генерал-майор Эрнст Лефстрем. И одновременно силами не менее дивизии атаковать эту группировку с юга.
Потом поделился с Аалтоненом информацией о ситуации, которая сложилась на Аландских островах и острове Руссарэ, полученной мной во время сегодняшнего полета. Сказал, что на Руссарэ и Эре надо срочно отправить представителей штаба Красной гвардии для заключения индивидуальных договоров с добровольцами и выплаты аванса. Кроме этого, на каждый из двух островов нужно отправить не менее двух рот красногвардейцев (желательно технически подкованных), а на Руссарэ еще и всю пока не задействованную колесную артиллерию.
А в Мариехамн нужно послать правительственную делегацию под руководством, например, Куусинена, чтобы убедить тамошнего бургомистра договориться со шведским правительством о признании Аландской автономии и способствования предотвращению оккупации архипелага немцами. Потом спросил:
– У вашей республики уже появился официальный флаг?
– Да, есть. Красное полотнище, в центре которого расположен стоящий на задних лапах и попирающий ими кривую саблю желтый коронованный лев с белым прямым мечом в правой руке, заменяющей переднюю лапу.
– Отлично. Надо изготовить его большого размера и отправить на остров Руссарэ. Пусть растянут этот флаг где-нибудь повыше, чтобы потом не было разговоров, что их обстреляли российские войска.
– Понимаю вашу обеспокоенность, – согласился со мной Аалтонен. – Обязательно сделаем.
– И еще есть один деликатный вопрос. У Ээро Эровича обострились проблемы с этим делом, – я щелкнул пальцем по горлу.
– Да, мне уже докладывали. Наверно, мне придется решать этот вопрос с товарищем Маннером.
– А просто поговорить нельзя? Убедить как-то, что не время сейчас. Он ведь старый партиец, организатор и предводитель восстания. Да и возраст далеко не критичный – всего на год старше меня.
– Пробовали уже разговаривать. Он все понимает, но как начнет пить, падает планка и остановиться уже не может.
– Ладно, решайте сами, это ваше внутреннее дело и не мне вам указывать.
В этот момент нас прервали. С телеграфа доставили телеграмму из Петрограда: «Командующему российскими войсками на северо-западе Финляндской Республики М. С. Свечникову. Вам надлежит в 19.00 6 марта 1918 года присутствовать в Петрограде на заседании коллегии Наркомата по военным делам. Председатель СНК Ульянов-Ленин».
Прикинув расклады по времени, я продиктовал ответ: «Петроград, Смольный, председателю СНК Ульянову-Ленину. Вылетаю утром 6 марта. Рассчитываю прибыть на Комендантский аэродром не позднее 15.00. Командующий российскими войсками на северо-западе Финляндской Республики Михаил Свечников».
То, что на коллегию меня вызвал не Подвойский, а лично Владимир Ильич, подразумевало особую важность этого мероприятия. И мне следовало прибыть заблаговременно, чтобы пообщаться с ним до ее начала.
Я объяснил Алекси, что меня вызывают в Петроград, и я, скорее всего, задержусь там как минимум на пару дней. Тот заверил, что с подготовкой наступления справится самостоятельно. В крайнем случае спросит совета у Булацеля. И лично проконтролирует отправку в Петроград эшелонов с демобилизованными. В том числе теми, которых он сегодня доставил в Таммерфорс с севера и ожидающимися прибытием завтра.
Распрощались мы уже далеко за полночь. Я вызвал Муханова и озадачил его вопросами, которые ему нужно будет решить в период моего отсутствия. Потом собрал вещи и предупредил Кроуна о том, что нам будет необходимо вылететь сразу после рассвета, так как я планирую заскочить по дороге в Гельсингфорс к Щастному. На сон мне оставалось меньше пяти часов.
* * *
В начале марта световой день уже существенно вырос, но на широте Таммерфорса развиднелось только к восьми утра. Муханов, по собственной инициативе вышедший меня проводить, вручил две буханки хлеба и мешочек с колотым сахаром.
К девяти мы приземлились в Гельсингфорсе. Щастный уже давно был на ногах. Начальником морских сил матросы Балтфлота выбрали его почти единогласно, но обязали разделить немаленькую власть с Советом комиссаров из семнадцати человек. А еще его, наконец, приняли в партию.
Узнав, что я вылетаю в Петербург, он выкроил полчаса для разговора, отодвинув на это время одно из бесчисленных совещаний, которые теперь занимали более половины его служебного времени, начинавшегося задолго до рассвета и зачастую продолжавшегося до полуночи.
Я рассказал ему о встрече с немецкой эскадрой и сообщил о том, что планирую дать ей бой на подступах к мысу Гангут. Вкратце обрисовав ситуацию, сложившуюся на Руссарэ, я попросил усилить его гарнизон добровольцами из числа артиллеристов, связистов и прожектористов. Подумав, добавил, что на Эре я не был, но подозреваю, что там складывается аналогичная ситуация, а значит, на этом острове тоже понадобятся добровольцы.
Потом спросил, что он планирует делать со сторожевиком, плавбазой и дивизионом подводных лодок, запертыми льдом в бухте Лаппвик.
– Ты рассчитываешь отстоять Гангут? – задал встречный вопрос Алексей Михайлович.
– Это вряд ли. Задержать высадку дивизии и как следует ее потрепать – смогу. Но потом все равно придется уходить на континент и добивать немцев уже там, вне зоны, накрываемой флотской артиллерией.
– Значит, на какое-то время полуостров окажется в руках немцев?
– Скорее всего.
– Вывести оттуда эти корабли я не смогу. Следовательно, придется их взрывать или топить.
– А можно утопить так, чтобы потом финны смогли их поднять и использовать?
– В принципе это несложно. А ты уверен в том, что сможешь удержать Финляндию?
– Стопроцентной уверенности у меня пока нет, но я приложу к этому все свои силы. Немцев нельзя подпускать к Петрограду.
– Это понятно. Как и то, что четыре подлодки в шхерах будут для немцев очень неприятным сюрпризом.
– Так ты согласен c моим предложением?
– Согласен. Заодно можно будет усилить гарнизон Руссарэ добровольцами из команд этих кораблей. Там как раз имеются артиллеристы, прожектористы, сигнальщики и связисты. Лети в Петроград, а я тут сам распоряжусь.
* * *
Чтобы сэкономить время в пути, Кроун полетел по прямой над Финским заливом. На поезде я ехал бы до Петрограда весь день, а тут мы долетели за какие-то два часа. Правда, замерзли при этом капитально. На Комендантском аэродроме, где мы совершили посадку, меня уже ждала машина с сопровождающим. Запас времени у меня был, поэтому я попросил порученца заехать по дороге на Греческий проспект, чтобы отдать жене привезенные из Таммерфорса продукты. К часу дня мы уже были в Смольном. Там меня сразу же провели в кабинет к Ленину. Владимир Ильич обрадовался, что я смог добраться пораньше, и послал за Сталиным.
Сначала я кратко доложил о своих успехах в Финляндской Республике. Меня внимательно выслушали, после чего задали несколько вопросов. Ленина больше всего интересовало, сможем ли мы удержать власть в республике. Я ответил, что с местной контрой мы обязательно покончим до конца марта, а вот с немцами будет сложнее. Но мы должны справиться.
– Флот в любом случае уйдет в Кронштадт или будет затоплен, – предупредил меня Сталин. – Поэтому на его помощь не рассчитывайте.
– Я знаю, Иосиф Виссарионович. Мы справимся. И флот никто топить не будет. Щастный его выведет так же, как увел из-под носа у немцев из Ревеля.
– В Финском заливе лед прочнее.
– Против льда, у нас там имеются ледоколы. Да и весна уже не за горами. Тут критическим является другой вопрос.
– Какой?
– Бывший капитан первого ранга Щастный, а он там сейчас единственный, кто сможет вывести флот сквозь балтийские льды, сам имеет воинское звание, которое до революции давало личное дворянство, и отец его ушел в отставку в звании вице-адмирала, что давало семье наследственное дворянство.
– И что с этого? – спросил Владимир Ильич.
– Так происхождение получается насквозь непролетарское.
– Он хороший специалист? – уточнил Сталин, бывший сыном сапожника.
– Уникальный. И матросы Балтфлота выбрали его Начальником морских сил почти единогласно.
– Он член партии?
– Да.
– Тогда мы можем закрыть глаза на его происхождение, – резюмировал Сталин. – Выведет флот без потерь – утвердим в должности. Провалит дело – расстреляем как врага народа. Кстати, это один из вопросов, в связи с которыми мы вас пригласили. На Черном море сейчас сложилась похожая ситуация, там революционные матросы выбрали командующим бывшего вице-адмирала Саблина. Мы сейчас не будем торопиться с его утверждением. Посмотрим, как он себя поведет.
После этого Сталин обрисовал мне обстановку, сложившуюся к сегодняшнему дню в наркомате по военным делам. Это, надо отдать ему должное, он умел. Выяснилось, что меня позвали не просто так. Более того, обстановка сложилась даже хуже, чем я мог предположить изначально. Проше говоря, марксисты-теоретики сели в лужу, столкнувшись с оврагами, которые отсутствовали на бумаге. И очень вовремя пригласили человека со стороны, обладающего некоторыми стратегическими знаниями и навыками. В противном случае они могли еще более усугубить ситуацию. Не зря говорят, что тачать сапоги должен сапожник, а печь пироги пирожник. Если поменять их местами, то ни к чему хорошему это не приведет.
Вкратце это выглядело следующим образом. Сразу после революции Наркомат по военным и морским делам возглавили три комиссара, принимавших непосредственное участие в организации вооруженного восстания и свержении Временного правительства: Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, Павел Ефимович Дыбенко и Николай Васильевич Дыбенко. Потом Крыленко был назначен Верховным главнокомандующим армией, а на должность народного комиссара пришел Николай Ильич Подвойский. Чуть позже в состав наркомата с моей подачи ввели Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича. Но поставили на второстепенные роли, по сути, с совещательным голосом. Вскоре к ним добавилось еще несколько третьестепенных товарищей, не играющих в руководстве наркоматом сколько-нибудь важных ролей.
Первое время у них что-то более или менее получалось. В декабре Антонова-Овсеенко откомандировали на Юг в качестве командующего Южным фронтом. К настоящему времени он уже стал Главнокомандующим всеми российскими войсками на юге России. Почти в точности, как я в Финляндской Республике.
Позавчера Крыленко подал заявление с просьбой освободить его от обязанностей Верховного главнокомандующего и комиссара по военным делам. И перевести в народный комиссариат юстиции.
К этому времени Дыбенко уже был отстранен от всех должностей и сегодня исключен из партии. Дело в том, что после неудачной попытки отбить у немцев Ревель (ничего в принципе страшного, рядовая ситуация) он усугубил положение, самовольно уведя отряд моряков с позиций под Нарвой, что привело к ее захвату немцами. И категорически отказался выполнять вообще любые приказы командования. В результате отряд численностью свыше тысячи человек был разоружен, а сам Дыбенко взят под арест.
Параллельно с этим Лев Давидович Троцкий начал всячески третировать и унижать Подвойского, безбожно интригуя, чтобы занять его место. И это после того, как полностью провалил работу в должности народного комиссара по иностранным делам, что привело к позорному Брестскому миру.
И, насколько я понял, при всей нелюбви к «глашатаю революции», Ленин и Сталин собирались не просто удовлетворить его каприз. Они планировали назначить Троцкого не только наркомом по военным и морским делам, но и одновременно председателем Высшего военного совета. И лишь в самый последний момент удосужились проконсультироваться у профессионала.
Некоторое время я молчал, осуждающе глядя на наркомов. Потом спросил:
– Владимир Ильич, я могу говорить то, что думаю, и называть вещи своими именами?
– Конечно! Именно для этого мы вас и пригласили. Сложившуюся ситуацию архиважно обсудить в предельно узком кругу.
– Тогда слушайте и не обижайтесь, пожалуйста. Этого горлопана, являющегося полным и законченным профаном в военном деле, ни в коем случае нельзя ставить на высшую военную должность. Он в этом разбирается еще меньше, чем в международной политике, и наворотит столько, что мы едва ли сможем потом расхлебать.
– Вы сами претендуете на это место? – задумчиво обронил Сталин.
– Ни в коей мере. У вас уже имеется профессионал, который может дать мне сто очков форы, – Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич.
– Понятно. А что тогда делать с Подвойским?
– Иосиф Виссарионович, я очень уважаю Николая Ильича. Как отважного, инициативного революционера, многоопытного партийца, глубоко порядочного человека. Но вы ведь сами понимаете, что в военном деле его потолок – командир батальона. А вот в качестве комиссара я взял бы его к себе с большим удовольствием. Вот только зачем обижать хорошего человека, назначая его с явным понижением. Он этого никак не заслуживает. Немного мнительный и не может за себя постоять, встретившись с откровенным безапелляционным хамством. Пусть он комиссаром и работает. Народным комиссаром по военным и морским делам. А решения будет принимать, разумеется, согласовывая их с ним, председатель Высшего военного совета – Бонч-Бруевич.
– Это все удачно получится, – согласился со мной Ленин. – Но что тогда делать с Троцким? Не можем же мы его просто послать лесом. Нас не поймут.
– Лесом, разумеется, нельзя. А если сибирской тайгой?
– Поясните свою мысль, – попросил Сталин, в глазах которого бегали чертики, а губы с большим трудом удерживались от того, чтобы растянуться в улыбке, более всего походящей на хищную усмешку.
– Почему бы не поручить ему эвакуацию за пределы России Чехословацкого корпуса? Через Владивосток. А обязанности наркома по иностранным делам на это время поручить другому, более компетентному в этих вопросах товарищу.
– Мне нравится это решение, – заявил Сталин. – Как вы считаете, Владимир Ильич, справится Лев Давидович с этим заданием Совнаркома хотя бы за полгода?
– Даже не знаю, Иосиф Виссарионович, – ответил Ленин, голос которого подрагивал от с большим трудом сдерживаемого смеха. – Очень может быть, что ему и года не хватит. А за это время…
– Или султан, или ишак, – продолжил Сталин. – Решено, будет у Льва Давидовича новое назначение.
Потом посмотрел многозначительно на Ленина и спросил:
– Скажем?
– Надо сказать, – ответил Владимир Ильич, почти не раздумывая. И, повернувшись ко мне, продолжил. – Вам сейчас будет доверена секретная информация, которая пока не подлежит разглашению. В ближайшие дни начнется перемещение правительства в Москву. Немцы подошли слишком близко, и мы не можем рисковать. Сдавать Петербург никто не собирается. Но столицу надо перенести ближе к центру страны. И секретность нужна именно для предотвращения паники.
После этого мы обсудили еще несколько вопросов, и меня отпустили, предупредив, чтобы не опаздывал на заседание расширенной коллегии наркомата.
Как именно проходило заседание Совнаркома, на котором принимались решения, мне неизвестно до сих пор. Вечером на коллегии наркомата Сталин объявил о них как о свершившемся факте.
Должность Верховного Главнокомандующего упразднялась. Николай Васильевич Крыленко переводился в Народный комиссариат юстиции.
В качестве высшего органа оперативного управления обороной страны и организацией ее вооруженных сил создан Высший Военный Совет Российской Республики, председателем которого назначен Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, а комиссаром – Иосиф Виссарионович Сталин. В состав Совета в качестве его членов введены народный комиссар по военным и морским делам Николай Ильич Подвойский, командующий советскими войсками в Финляндской Республике Михаил Степанович Свечников, главнокомандующий советскими войсками на Юге Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, а также начальники трех управлений: оперативного, организационного и военных сообщений.
Непосредственно председателю Высшего Военного Совета подчинялись главные инспекторы артиллерии, инженеров, военно-санитарный, военно-хозяйственный и другие. На большая часть этих должностей были назначены бывшие офицеры и генералы Российской армии.
После завершения заседания коллегии ко мне подошел Подвойский, крепко пожал руку и сообщил, что мне присвоено звание начальника корпуса.
На следующий день у меня состоялся приватный разговор с председателем Всероссийской Чрезвычайной Комиссии Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Я сообщил ему об организации «Финская рота», подпольно действующей в Петрограде, и назвал несколько фамилий ее членов, которые узнал от Есту Теслефа.
Во второй половине дня мы с Кроуном вылетели в Гельсингфорс.
