Глава 7. Внезапный бросок

На дополнительном спецкурсе Императорской академии Генерального штаба меня учили организации и проведению разведывательной и контрразведывательной работы на уровне армейских соединений вплоть до масштабов фронта. Хорошо учили. И я очень хорошо усвоил эту науку – на спецкурс абы кого не брали. Из 79 офицеров моего выпуска туда зачислили только 16 человек, окончивших академию по первому разряду. При обороне Осовецкой крепости я закрепил и развил эти знания на практике. Здесь, на территории Великого княжества Финляндского, я познакомился со многими революционерами, просветившими меня касательно особенностей и тонкостей подпольной работы. Потом на этой почве я плотно сошелся с Али-Бабой – Алекси Аалтоненом, который еще в 1905 году сформировал аналогичную структуру в Красной гвардии. На пару с ним мы организовали плотную сеть агентов и осведомителей, накрывшую всю Западную Финляндию, и обезвредили большое количество «засланных казачков», «спящих агентов» и саботажников.

Не обошлось в этом деле и без смешных ситуаций. Когда Феликс Эдмундович Дзержинский прислал нам в помощь своего молодого сотрудника – Якова Матвеевича Рудника, 24-летнего выпускника Петергофской школы прапорщиков, мы вдвоем разыграли этого молодого, но пока еще беззубого волчонка, вздумавшего поучать старых зубров. Когда он спросил, где мы получаем информацию, я на полном серьезе заявил – на базаре. Али-Баба подтвердил ему, что так дело и обстоит. И ведь не соврали ни словом. Покрутившись по базару, можно узнать очень много новостей. Правда, для этого надо знать язык, уметь слушать и умело задавать наводящие вопросы, переводя разговор в нужную сторону. Мы просто не упомянули, что базар – это только один из очень многих используемых нами источников информации. В дальнейшем паренек поднатаскался в разведдеятельности, поработал во Франции, Австрии и Китае, но асом разведки так и не стал – его дважды раскрывали и арестовывали.

Одним из наиболее ценных агентов Алекси Аалтонена был телеграфист из Николайштадта. Он работал очень аккуратно, не вызывая ни малейших подозрений. А информацию передавал Али-Бабе по отводу от железнодорожного телеграфа, который провел прямо в свою квартиру.

Вечером 25 февраля Алекси доложил мне о сообщении этого телеграфиста: в Николайштадт пришел по льду егерский батальон, перевезенный немцами из Либавы, и завтра утром Маннергейм устроит по этому поводу строевой смотр на Рыночной площади. Али-Баба не придал особого значения этой информации, а я, наоборот, сразу же сделал стойку.

Я уже давно знал про этот батальон, сформированный немцами из выехавшей за границу финской молодежи. На фронте я с ним ни разу не пересекался, но о его действиях был наслышан. Уровень подготовки у этих егерей был весьма приличный. Они уступали, конечно, нашим пластунам, но являлись серьезными противниками. Сквозь набранных из рабочей среды красноармейцев они пройдут, как нагретый нож через сливочное масло.

Ситуация требовала немедленного вмешательства, и строевой смотр, затеянный бароном Маннергеймом, тут был как нельзя кстати. Единственное, сейчас надо было не спугнуть барона. У него ведь тоже разведка неплохо поставлена. Мы с Али-Бабой уже вычислили многих его агентов, но наверняка не всех. Поэтому сейчас требовалось, во-первых, действовать быстро и скрытно, а во-вторых, по возможности запутать следы.

Я предупредил Аалтонена, чтобы он больше никому не сообщал эту информацию и не говорил, куда именно мы направляемся. А сам по-тихому собирал своих разведчиков, укомплектовав их лыжами и белыми маскировочными халатами. Потом поставил Али-Бабе задачу: выехать с разведчиками на паровой дрезине на станцию Люлю. Оттуда на лыжах пройти к Вильпула и, работая исключительно ножами и штыками, снять часовых и зачистить охрану. Особое внимание обратить на телеграф.

После этого дал команду поручику Муханову, являющемуся бессменным комендантом Таммерфорса, подготовить к выезду бронепоезд «Красногвардеец» и два блиндированных поезда. К бронепоезду прицепить сзади две платформы. Одну с установленной на ней мортирой, замаскировав ее предварительно брезентом, а вторую платформу загрузить рельсами и шпалами – пути перед станцией Вильпула были разобраны. Эту платформу тоже накрыть брезентом, по возможности замаскировав груз.

С собой я решил взять первую бригаду Красной гвардии – наиболее подготовленное из имеющихся в моем распоряжении соединений и расквартированное к тому же непосредственно в городе. Почему с собой? Я обычно в подобных случаях руководствуюсь принципом: если хочешь что-нибудь сделать хорошо, делай это сам. А эта задуманная мной операция была чрезвычайно важна, и я не мог поручить ее никому другому. Не дело, конечно, командующему фронтом лично возглавлять рейд по глубоким тылам противника, но есть такое понятие – надо. Если нельзя, но очень хочется, то можно. Тем более что без меня никто не сможет справиться с ключевым моментом этой операции.

Я вызвал комбрига-один – подполковника Булацеля – и объяснил ему задачу: не поднимая шума, организовать погрузку бригады в два подготовленных Мухановым блиндированных поезда. В первом эшелоне разместить бригаду путейских рабочих с костылями, ломами, кувалдами и всеми остальными приспособлениями, которые ей понадобятся для восстановления разобранного железнодорожного полотна. В два вагона второго эшелона загрузить лошадей и сани пулеметной команды. А также предупредить о скором отправлении команду бронепоезда. Артиллеристам, закрепленным за мортирой, также садиться в бронепоезд.

– Куда направляемся? – спросил у меня Булацель, когда я закончил его инструктировать.

– Прокатимся по тылам белых, Георгий Викторович. Все вам расскажу, но попозже, когда проскочим через линию фронта. А пока не взыщите: меньше знаешь – крепче спишь. Хотя поспать этой ночью нам с вами точно не придется.

Когда Булацель ушел, я достал карту и подробный план Николайштадта, взял транспортир, линейку и принялся вымерять расстояния и углы, необходимые для точной реализации моего замысла.

Выехать удалось только во втором часу ночи 26 февраля. Впереди бронепоезд, следом за ним два блиндированных эшелона с красногвардейцами. Из Таммерфорса мы направились на северо-восток, почти в противоположную сторону от направления на Николайштадт. Пусть гадают, куда именно мы держим путь.

Станцию Люлю проскочили без остановки, даже не снижая скорость. Не доезжая до Вильпула, бронепоезд остановился у границы участка, на котором были разобраны пути. Там нас уже поджидал Алекси Аалтонен. Он доложил, что разведчики успешно справились с поставленной задачей, почти не нашумев. Белых на станции было совсем немного, так как основная часть вчера укатила куда-то в Похьянмаа. Банный день у них, видите ли. Этим финнам повезло – живы остались. Всех остальных, кто пытался оказать сопротивление, ребятки Али-Бабы упокоили. Тех, кто от таких попыток воздержался, допросили и заперли в пакгаузе.

Рабочие при дружной поддержке красногвардейцев быстро восстановили разобранный белыми путь, и поезда заехали на станцию. Там я провел с командирами импровизированное совещание, объяснив, что следующей нашей задачей является захват Сейнайоки, где расположена ставка Маннергейма. Самого барона и его свиты там сейчас нет, но войск много. Поэтому налет, проводимый под покровом ночи, должен быть внезапным и стремительным. И самое главное, чтобы весть о нем не разнеслась по округе, так как наш отряд невелик, и ставка Маннергейма является лишь промежуточной целью. Первым делом мы должны захватить телеграф и радиостанцию. Немного пошуметь можно будет только после этого. Поэтому начинать захват города будем не с окраины, а, наоборот, действуя из центра.

Начинают разведчики. Первый полк Красной гвардии развивает успех и остается в городе. Старший – подполковник Булацель. Все его распоряжения выполнять, как мои. Всех сдавшихся в плен белых офицеров арестовать, запереть и приставить охрану. Разбираться с ними я буду сам по возвращении.

В городе содержатся русские пленные. Их нужно освободить и вооружить тех, кто выразит желание добровольно выступить на защиту революции. За их агитацию отвечает Булацель. Кроме этого, в городе и пригородах должно быть размещено несколько батальонов новобранцев. Их, наоборот, надо разоружить. А потом, по возможности, склонить на нашу сторону. За агитацию среди новобранцев отвечает Эйно Рахья.

Второй полк не покидает свой эшелон, чтобы сразу же после захвата станции проследовать через нее вслед за бронепоездом. Ему я поставлю задачу утром, после того как мы доберемся до основной цели нашего рейда.

– Вопросы?

– Будем ли останавливаться на промежуточных станциях? – спросил Аалтонен.

– Мы – только притормаживать. А вы с разведчиками, двигаясь впереди бронепоезда, станете останавливаться буквально на пару минут для выведения из строя телеграфа. Ночью нас там никто не ждет, поэтому серьезного сопротивления вам не окажут. Но если где-то произойдет заминка, мы сразу поддержим вас огнем бронепоезда.

– А тут будем кого-нибудь оставлять? – спросил Булацель.

– Тут – обязательно. Выделите один взвод из первого полка. И пусть они утром пошлют гонца в Люлю за подкреплением.

– Всё, с остальным разберетесь сами. Доводите задачу до подчиненных и через десять минут отправляемся.

– Ты потом в Николайштадт? – спросил меня Булацель, когда мы остались одни.

– Да, но только пока никому об этом не говори. Связь будем поддерживать по радио. Проследи, чтобы в Сейнайоки не повредили радиостанцию. Поставь там надежных людей. И никаких выходов в эфир до тех пор, пока я сам с тобой не свяжусь.

– А если не сможешь связаться?

– Тогда пришлю бронепоезд. В общем, ждешь двое суток. Если за это время от меня не будет никаких вестей, радируй в Гельсингфорс и дальше действуй в соответствии с распоряжениями Главного штаба Красной гвардии.

В Сейнайоки все получилось в лучшем виде. Нас там никто не ждал, поэтому красногвардейцы захватили город стремительным штурмом, почти не встречая сопротивления. К утру мотодрезина, бронепоезд и эшелон со 2-м полком Красной гвардии, которым руководил Юкка Рахья, добрались до Старой Ваасы – небольшого полустанка с церковью, развалинами замка и двумя десятками домов, расположенного в 7 км от Николайштадта.

До начала строевого смотра оставалось еще больше двух часов, поэтому можно было, не торопясь, подготовиться. Пулеметная команда свела на землю лошадей и выгрузила из вагона сани, изготовленные в Таммерфорсе по моему заказу.

В чем финны хорошо разбираются, так это в санях. Зимой тут без них как без рук. Легкие, прочные, с широкими полозьями, обшитыми снизу металлической полосой, они великолепно скользили по расчищенной дороге и не вязли на целине. В пулеметной команде их было шесть. В каждые впрягали по две лошади. Сзади на небольшом возвышении устанавливался станковый пулемет, рядом с которым располагались двое пулеметчиков. Командир, совмещающий руководящие функции с обязанностями третьего номера, садился впереди, рядом с возницей.

Я провел с командирами инструктаж, показав каждому из них на плане Николайштадта маршрут и место, которое им следовало занять после того, как услышат звуки оркестра. Отдельно поставил задачи командирам рот, бойцы которых пока оставались в вагонах. В это время артиллеристы сняли с мортиры брезент, зарядили ее и подняли ствол до указанной мной отметки. Мотодрезину отогнали в тупик и приставили к ней охрану.

Бронепоезд и блиндированный эшелон с красногвардейцами начали движение за полчаса до времени, на которое был назначен строевой смотр. Потихоньку, чтобы не шуметь и не привлечь раньше времени чьего-нибудь внимания. Ветер дул с Ботнического залива, относя дым в противоположную от города сторону.

Железнодорожный путь огибал Николайштадт с северо-западной стороны, потом плавно поворачивал на восток к порту. Я стоял в проеме паровозной двери, выискивая знакомые ориентиры.

– Тормози! – скомандовал я машинисту, разглядев слева над крышами купола Николаевской церкви. – Теперь самым малым ходом метров двести назад и останавливайся – будем отцеплять платформу.

Дождавшись остановки бронепоезда, я спустился на насыпь и побежал к платформе с мортирой. Теперь мое место там. Железнодорожники отцепили платформу, и бронепоезд медленно пополз вперед, чтобы занять то место, где идущий от церкви бульвар обрывался, не доходя до железнодорожной насыпи всего на сотню метров.

Блиндированный поезд остановился примерно в трехстах метрах позади платформы, и красноармейцы начали спрыгивать из вагонов на правую сторону насыпи, чтобы вагоны закрывали их от случайных взглядов горожан. Потом поротно распределялись вдоль насыпи таким образом, чтобы в нужный момент перебежать через нее и перекрыть всю северо-западную окраину Николайштадта.

Артиллеристы уже вывешивали платформу. Вырубив кирками небольшие углубления в мерзлом грунте насыпи по периметру платформы, они опускали туда стальные «блины» опорных башмаков и начинали крутить толстые винты, проходящие через силовой каркас, упирая их в углубления в центре башмаков. Я руководил их работой, проверяя горизонт с помощью водяного уровня. Потом мы занялись наведением мортиры, поворачивая ее станину в горизонтальной плоскости таким образом, чтобы ствол оказался точно в центре острого угла, образованного линией железнодорожных путей и направлением на купола Николаевской церкви.

Расстояние между платформой и центром Рыночной площади по прямой составляло, по моим расчетам, около двух километров. Уверенности в том, что попаду именно в ее центр, у меня, разумеется, не было, но мимо самой площади я не должен был промахнуться.

Буквально через пару минут после того, как мы завершили прицеливание, ветер донес звуки духового оркестра. Я передал по цепи:

– Приготовиться! Как только смолкнет оркестр – всем открыть рты.

Оркестр умолк. Я дернул за веревку, и мортира оглушительно грохнула, посылая снаряд весом в четверть тонны куда-то за облака. Зависнув на мгновение в верхней точке траектории, он устремился вниз, разгоняясь под действием земного притяжения. Через несколько секунд земля под ногами ощутимо вздрогнула, над крышами встал высоченный султан взрыва. Потом докатился его звук, показавшийся совсем негромким по сравнению с чудовищным воздействием, которое уши испытали при выстреле мортиры.

Потом со стороны города донеслись звуки пулеметных очередей, и полк устремился в атаку. Бронепоезд также тронулся с места, приближаясь к северной оконечности Николайштадта. Комендоры, между тем, не теряя времени, опускали ствол в горизонтальное положение, чтобы перезарядить мортиру. Я собирался произвести еще один выстрел, чтобы усугубить панику.

Одиннадцатидюймовая мортира (диаметр ствола 280 мм) – это грозное оружие. Одного ее снаряда достаточно, чтобы утопить крейсер. Три снаряда пустят на дно броненосец. Разогнавшись в вертикальном падении до сумасшедшей скорости, снаряд прошивает бронепалубу и взрывается уже в чреве корабля, пробивая в его днище огромную дыру, сминая взрывной волной переборки и зачастую приводя к детонации артпогреба.

Но перезаряжать ее долго, тяжело и муторно. Опустив ствол и открыв затвор, четверо дюжих комендоров перекатили снаряд на брезентовое полотнище с ручками по бокам, с трудом донесли его до орудия и уложили на направляющие. Потом загнали его в ствол, дослали следом картуз с вышибным зарядом и закрыли затвор. Теперь ствол нужно было вновь поднять под углом примерно в семьдесят пять градусов к горизонту. И вновь выровнять платформу, слегка просевшую вследствие отдачи. Все эти манипуляции заняли у нас четыре с лишним минуты.

Прицел я решил не менять, полагая, что такие снаряды дважды в одну воронку не падают. Правильно сделал – в бинокль было отчетливо видно, что второй снаряд упал ближе к краю площади.

Немногочисленные егеря и шведские добровольцы, оставшиеся в живых после второго взрыва, вообразили, что обстрел города ведется со стороны моря российским линкором, и, увлекая за собой всех остальных, рванули в противоположную сторону. Прямо на пулеметы и густую цепь красногвардейцев. На северной окраине наводил шороху бронепоезд. В результате третий по величине город страны был взят менее чем за полчаса. Правда, потом красноармейцы совместно с несколькими тысячами русских солдат, освобожденных из казарм, протянувшихся по левую руку от церкви святого Николая, еще несколько часов прочесывали Николайштадт, выискивая попрятавшихся белогвардейцев.

После второго выстрела комендоры почистили ствол мортиры и установили его в походное положение. Потом развернули ее по оси платформы и закрепили стопорами. Установив платформу обратно на рельсы, мы вновь укутали ее брезентом и, прицепив к бронепоезду, отогнали в паровозное депо.

Вскоре я отправил две радиограммы. Первую – Булацелю с коротким текстом: «Николайштадт наш, дождись меня на месте». Вторую в Главный штаб Красной гвардии в Гельсингфорсе – более подробную, в которой доложил о взятии Сейнайоки и Николайштадта, а также попросил срочно выслать подкрепление, так как одной бригады явно недостаточно для того, чтобы контролировать весь запад Эстерботнии. И пилота. Среди всего прочего добра мы захватили самолет.

Очень хотелось спать, но после взятия Николайштадта на меня навалилось столько срочных дел, что не было возможности не только прикорнуть где-нибудь, но даже поесть. Первым делом я побывал на Рыночной площади. Столько трупов одновременно я не видел со времен немецкого штурма Осовецкой крепости. Оба мои снаряда попали в цель. Первая воронка была почти в центре площади, вторая в пятидесяти метрах от нее – ближе к краю. Потом бегущую в панике толпу посекли пулеметы. Маннергейм, его заместитель (Игнациус), большая часть офицеров свиты, включая немецкого майора Аусфельда, а также четверо членов Сената были убиты первым снарядом. А вот полковник Теслев выжил, отделавшись легкой контузией.

На допросе этот иуда пытался строить из себя невинную овечку, попавшую в Финляндскую Республику силой обстоятельств. К этому моменту я уже успел много узнать о его роли от выживших егерей и не мог не поразиться тому, какие ничтожества встречаются среди выпускников Императорской академии Генштаба. Стремясь выторговать себе жизнь, Теслов вываливал бездну секретной информации. В частности, от него я узнал о формировании немцами Остзейской дивизии, которая вскоре будет отправлена в Финляндию в составе экспедиционного корпуса, и о планировании захвата кораблей российского флота, скованных льдом на рейде Гельсингфорса.

После окончания допроса я приказал расстрелять паршивца, позорящего звание русского офицера.

Потом долго общался с освобожденными нами пограничниками и солдатами 423-го полка. От них я узнал о том, что Маннергейм лично приказал расстрелять прапорщика Юшкевича и всех большевиков, которых в полку было больше ста человек. Солдаты представляли собой жалкое зрелище: их месяц держали в нетопленных помещениях, кормили отбросами, не давали воды для мытья, не выпускали на прогулки. Многие не дожили до освобождения, другие были до крайности измождены. Но почти все горели жаждой отомстить. Я уверил их, что предоставлю такую возможность всем желающим, но сначала им нужно помыться, переодеться в чистое, поесть и какое-то время отдохнуть в человеческих условиях, чтобы прийти в себя и хотя бы немного набраться сил.

В Николайштадте мы захватили огромное количество трофеев: три десятка полевых орудий, больше сотни пулеметов, десятки тысяч винтовок, много гранат и около миллиона патронов. Этого хватит, чтобы вооружить пару дивизий. А также большое количество продовольствия, обмундирования и, главное, золотой запас Финляндской Республики, вывезенный белыми из Гельсингфорса.

В плен было взято больше двух тысяч человек, среди которых имелось некоторое количество финских егерей и шведских добровольцев (большую их часть перебили на Рыночной площади и при попытке прорыва к железной дороге). Я пока не решил, как с ними поступить, поэтому посадил всех под арест.

Сейчас мне была жизненно необходима информация о расположении белых войск и силах, которыми они располагают. Узнать ее можно было только в Сейнайоки, допросив захваченных в плен офицеров ставки Маннергейма. Поэтому я, оставив за себя Юкку Рахья и Алекси Аалтонена, выехал в Сейнайоки на бронепоезде. В дороге наконец-то смог несколько часов поспать. Отрубился сразу, как только, не раздеваясь, прилег на лавку. Растолкали меня уже в Сейнайоки.

Булацель времени даром не терял. После того как полк закрепился в городе, Георгий Викторович выпустил на свободу пленных русских солдат, накормил их, дал возможность помыться и привести себя в относительный порядок. Потом рассортировал арестованных белогвардейцев, отделив от основной массы двоих офицеров, представляющих для меня особый интерес. Полковник Мартин Ветцер, командующий частично разгромленной нами группой войск области Хяме, входил в ближайшее окружение Маннергейма, являясь его другом и соратником, еще со времен работы в Военном комитете, и вследствие этого был осведомлен о многих секретах барона. Капитан Есту Теслеф, ранее представлявший интересы Свинхувуда в Швеции, был поставлен Маннергеймом во главе Генерального штаба и, соответственно, обладал информацией о всех перемещениях войск, их численности и уровне подготовки.

Остальные офицеры Ставки, большая часть которых была этническими шведами, тоже представляла определенный интерес, но уже в значительно меньшей степени. С их допросом вполне можно было повременить. Разговор с подполковником Боровским, бывшим начальником приданной моей дивизии артиллерийской бригады и дезертировавшим после того, как был послан в Ставку Маннергейма в качестве парламентера, я тоже отложил на потом. Мне очень нужны были опытные артиллеристы, но не до такой степени, чтобы брать обратно ненадежного человека. Тем не менее, поскольку он никого не предавал, а просто самоустранился, не желая принимать участия в чужой для себя войне, пообщаться с бывшим сослуживцем следовало. Но не сейчас. Потом, когда для этого появится время.

А сегодня мне срочно нужно было поговорить с Мартином Ветцером. Именно поговорить. Наша беседа ничем не напоминала допрос. Мартин был старше меня на три года. Мы имели одинаковые воинские звания, достигнуть которых смогли, поднявшись с самых низов. Оба воевали против немцев в Великой войне. Мартин имел прекрасное образование, окончив в разное время два факультета Гельсингфорсского университета. Дипломированный учитель гимнастики и бакалавр права в одном лице – весьма редкое сочетание для кадрового полковника. Мы говорили в том числе и о будущем Финляндии. Я объяснил ему, что Россия, добровольно предоставив Финляндской Республике независимость, не собирается ее вновь порабощать. Это было бы просто глупо. Но всегда готова ее поддержать. Рассказал, что в ближайшие дни она подпишет с правительством Маннера равноправный договор о дружбе и взаимопомощи. Потом спросил, видел ли он крестьян, явившихся по объявлению о мобилизации, и, дождавшись утвердительного ответа, уточнил, что он может сказать о их состоянии и физическом развитии как профессиональный учитель гимнастики.

Мой вопрос озадачил Мартина. А я добил его, спросив, такое ли будущее он хочет для своей страны, пояснив, что если белое движение победит, то его верхушка обязательно ляжет под немцев. А те ни о каких равноправных договорах даже не задумаются. Для них Финляндия будет очередной колонией. И предложил подумать об этом. Время для этого у него будет. Сейчас его отведут в камеру и покормят. А вечером мы продолжим наш разговор.

В общем, я пока еще не перевербовал его, но сделал в этом направлении большой первый шаг. Теперь можно было пообщаться с капитаном Есту Теслефом.

Это был представитель среднего класса. Из торговцев. Упрямый националист, переубеждать которого – только зря тратить время. А вот поторговаться можно. Этот язык такие, как он, понимают очень хорошо. Тут не было даже намека на разговор на равных. Я предложил ему жизнь. В заключении, естественно, но с возможностью последующей эмиграции в Швецию. Мне взамен от него нужны подробные сведения о расположении и численности всех соединений белых войск и отдельных отрядов шюцкора. Кроме тех, что находились в Николайштадте, так как их уже не существует. Как и Маннергейма, его свиты, сенаторов и бургомистра. И сведения эти мне нужны прямо сейчас. Либо он мне их выкладывает, либо будет расстрелян. Тоже прямо сейчас.

Я был чертовски убедителен, и капитан мне поверил. Такие, как Теслеф, никогда не выбирают смерть. При всей их упертости. Следующие два часа капитан диктовал, а я записывал. Напоследок я предупредил его, что если он хоть в чем-то меня обманул или умолчал о важной информации, то это вызовет жертвы среди красногвардейцев. И тогда я отдам его на расправу их выжившим товарищам. После этого Теслеф фонтанировал информацией еще полчаса.

Вечером мы с Мартином Ветцером продолжили нашу беседу. Первым делом он заявил:

– Я согласен с большей частью ваших доводов. Но и вы, как русский офицер, постарайтесь понять меня. Я не могу предать тех, кто воевал под моим началом. Это противоречит моим принципам и офицерской чести.

– А я и не собираюсь склонять вас к предательству. Сам никогда не уважал тех, кто предает своих. Более того, вчера я приказал расстрелять русского полковника, сдавшегося немцам в плен и вставшего в войне с Россией на их сторону. Именно он готовил егерей 27-го батальона и привез их сюда. А когда попал в плен к нам, тут же предал своих новых хозяев, выболтав все, что знал, без всякого принуждения с нашей стороны. Но это его не спасло.

– Вы правильно с ним поступили, – согласился Ветцер. – Но что же тогда вы хотите от меня?

– Ничего такого, что повредило бы вашей стране. Я вообще не предлагаю вам воевать против своих.

– Но вы ведь зачем-то тратите на меня время. Чем я вас так заинтересовал?

– Опытом, принципами, патриотизмом, полным отсутствием снобизма.

– Возможно, хотя опыт боевых действий у меня не так уж велик. А что вам все-таки от меня нужно?

– Ответьте для начала на мой вопрос. Только честно. Что, по вашему мнению, представляет для Финляндской Республики большую опасность: Россия или Германия?

– Конечно, Германия!

– А вы согласились бы воевать с немцами, защищая от них свою страну?

– Несомненно!

– Вот именно это мне от вас и нужно на первом этапе.

– Понятно. А на втором?

– Я считаю, что после завершения гражданской войны Финляндской Республике для защиты своих рубежей понадобится своя профессиональная армия. И вас я считаю одним из тех, кто справится с этой задачей всяко получше Маннергейма. Кстати, вам что-нибудь известно о его договоренностях с немцами?

– Немного. В подробности Густав меня не посвящал, но общий замысел и так понятен. Немцев в первую очередь интересуют Аландские острова. Туда они придут сразу, как только это позволит ледовая обстановка. А потом они хотят занять Гельсингфорс и крепость Свеаборг, по возможности захватив там ваши корабли, пока они еще скованны льдом. Им нужны базы, чтобы взять под свой контроль все Балтийское море.

– Примерно так я и предполагал. Хотите защитить от их десанта Аландские острова?

– Один?!

– Почему один? Я вам дам три батальона новобранцев. И несколько наших офицеров в качестве добровольцев.

– А я смогу привлечь к этому своих офицеров?

– Сможете, но только тех, в которых уверены. Я не хочу потом получить от них удар в спину.

– И мне не придется воевать против своих?

– Это я вам обещаю.

– А вы уполномочены давать такие обещания?

– Да, уполномочен. Причем не только руководством Финляндской социалистической рабочей республики, но и российским.

– В таком случае я согласен.

– Очень хорошо. Тогда сегодня переночуйте здесь под охраной. Она будет охранять вас, а не от вас, а утром я переговорю с местным руководством Красной гвардии. Вам вернут личное оружие, выпишут мандат и предоставят сопровождающих.

Теперь мне предстоял еще один сложный разговор. Со своим бывшим подчиненным подполковником Боровским.

– Что скажешь в свое оправдание? – спросил я у подполковника.

– А что тут сказать? Признаю, не прав был. Убедил меня Маннергейм, что с Россией не воюет, поэтому просто разоружает российские части. Офицеров сразу отпускает, а солдат будет вывозить на границу. Я и решил, что возвращаться назад не имеет никакого смысла.

– Многих он уже отправил?

– Насколько я знаю, ни одного.

– А расстрелял скольких?

– Говорят, что несколько человек.

– А по моим данным, несколько сотен человек. В том числе прапорщика Юшкевича.

– Не может такого быть!

– Не просто может. Именно так и было. А остальных держали взаперти в неотапливаемых помещениях и кормили объедками с кухни. Многие умерли. Так что обманул тебя Маннергейм.

– И как мне теперь быть? Назад возьмете?

– Дезертира? Нет, не возьму. Но и под военно-полевой суд отдавать не буду. Могу предоставить шанс искупить вину.

– Какой еще шанс?

– Ты передал тогда, что это не твоя война. В этом я могу тебя понять. И если бы ты сказал мне об этом в лоб, я отправил бы тебя в тыл. А передавать на словах через солдата… Низко это. Ты офицер, а не красная девица, которая может свои хотелки демонстрировать. А теперь ответь мне, война с немцами – это твоя война?

– Против немцев – моя.

– В ближайшее время немцы сделают попытку высадиться на Аландских островах, чтобы захватить нашу береговую позицию. Российских войск там останется немного – только добровольцы. Я отправляю им на помощь три батальона финнов под руководством полковника Ветцера. Пойдешь с ним в качестве главного артиллериста?

– Пойду.

– Оправдаешь доверие – возьму обратно под свое начало. Нам еще потом Россию от интервентов защищать. И уже не на дальних подступах.

– Я не подведу вас, Михаил Степанович!

– Очень надеюсь на это. Сейчас отдыхай, а утром приходи сюда, познакомлю тебя с Ветцером.

Эту ночь я спал в постели, как белый человек. А утром в Сейнайоки прибыл Адольф Петрович Тайми во главе Гельсингфорсской бригады Красной гвардии. Взял он с собой больше, но один полк уже расставил гарнизонами по станциям, чтобы держать под контролем всю железнодорожную ветку.

На импровизированном совещании, которое я созвал сразу после его приезда, кроме меня, Тайми, Булацеля и Эйно Рахья, присутствовали командир Гельсингфорсской бригады и два командира входящих в нее полков. Сначала я кратко обрисовал сложившуюся обстановку:

– Николайштадт находится в наших руках. Маннергейм, большая часть его свиты и сенаторы убиты. 27-й егерский батальон, шведская добровольческая бригада и примерно половина гарнизона уничтожены, все остальные пленены. Захвачен золотой запас Финляндской Республики. Оборону города и порта держит полк Юкки Рахья. Таким образом, группа белых войск Сатакунта, которой руководит полковник Эрнст Линдер, практически уполовинена. Я считаю, что ее нужно как можно быстрее добить, чтобы освободить от белых побережье Ботнического залива. Сил для этого у нас теперь достаточно.

– А что тут, в Хяме? – спросил Адольф Петрович.

– С группой войск в Хяме практически покончено. От нее остались мелкие разрозненные отряды, лишенные общего командования, и три батальона новобранцев, уже почти полностью перевербованные Эйно Рахья. Ранее командовавший этой группой полковник Мартин Ветцер перешел на нашу сторону. Против своих он сражаться не будет, поэтому я принял решение отправить его на Аландские острова вместе с тремя батальонами новобранцев и несколькими офицерами, за которых он лично поручится. Там в ближайшее время ожидается немецкий десант. В качестве советника я отправляю с ними подполковника Боровского, который ранее возглавлял у меня артиллерийскую бригаду.

– А этому Ветцеру можно доверять? – прервал меня Тайми.

– Можно. Он будет защищать свою страну от интервентов. Я ему пообещал, что потом, когда мы очистим Финляндию от белых, вы привлечете его к организации вашей собственной профессиональной армии. Не возражаете?

– Ни в коей мере. Нам профессионалы будут очень нужны.

– Тогда после завершения совещания я выпишу ему мандат, в котором мы оба распишемся, предоставим поезд, и пусть едут в Або. А сейчас я, с вашего позволения, продолжу. В провинции Саво располагается группировка ориентировочной численностью в десять тысяч штыков, которой командует генерал-майор Эрнст Лефстрем. Сейчас предлагаю туда не соваться, нас слишком мало. Сначала, чтобы не дробить силы, быстро очистим западную часть страны, а потом поведем наши войска на восток и одновременно ударим парой бригад с юга. После ликвидации группы Лефстрема еще останется карельская группа, которой руководит капитан егерей Аарне Сихво. У него примерно восемь тысяч штыков. Для ликвидации этой группы надо будет привлечь те отряды Красной гвардии, которые базируются на Выборг. Объединенными усилиями мы должны быстро расправиться с этой группировкой.

– И на этом наступит конец гражданской войне? – спросил Эйно Рахья.

– Да. И начнется отражение интервенции. Немцы планируют в апреле высадить на западном побережье экспедиционный корпус. Поэтому гражданскую войну мы должны завершить до конца марта.

– Благодарю вас, Михаил Степанович, за обстоятельный доклад. Чувствуется, что вы очень хорошо подготовились, – поблагодарил меня Тайми. – А что вы предлагаете делать прямо сейчас?

– Оставляйте один полк здесь, в Сейнайоки. Пусть потихоньку прочесывают лес и зачищают мелкие отряды шюцкора. А мы с вами забираем полк Эйно Рахья и двумя эшелонами в сопровождении бронепоезда отправляемся в Николайштадт. Оттуда вы со своим полком направитесь вдоль железной дороги на север, зачищая его вплоть до шведской границы, а Булацель со своей бригадой двинется на юг вдоль побережья Ботнического залива на Коски и Кристиненштадт, выдавливая отряды полковника Линдера к нашему фронту у Бьернеборга.

– Согласен. Бронепоезд дадите?

– Берите. У нас в Николайштадте аж три десятка полевых орудий. Булацелю этого за глаза хватит. Единственное, как закончите, перегоните мою мортиру обратно в Таммерфорс. Она мне еще для встречи немцев понадобится.

– А вы сами чем собираетесь заняться?

– Вы мне летчика привезли?

– Разумеется.

– Тогда я из Николайштадта полечу в Гельсингфорс. Мне нужно срочно донести разведданные до своего российского руководства.