Глава 15. Затишье перед бурей

В Москве меня встречали как победителя, отстоявшего в борьбе с внутренними и внешними врагами Финляндскую советскую рабочую республику и утершего нос немцам.

Я пытался объяснять, что был там не один, мне помогало множество русских добровольцев, да и вообще основной вклад в эту победу внесли сами финны. Бесполезно.

– Все делалось под твоим руководством, значит, и заслуга твоя. А еще говорят, что ты там какую-то чудо-пушку придумал, да еще и потом лично ее наводил на немецкие дредноуты. И аж три утопил. С берега.

Объясняю:

– Не три, а два. «Рейнлада» я даже близко не касался. Его Пересвет утопил. И «Принца-регента Луитпольда» я добил с подачи Пересвета, который посадил его на камни. Вот «Вестфален», признаюсь, моя работа, но об этом распространяться не нужно. Официально – это финны его уделали. А супер-пушка – это старая, снятая с вооружения крупнокалиберная мортира. Мы ее на железнодорожную платформу поставили. Получилось что-то вроде самопального транспортера.

В общем, наградили меня орденом Красного Знамени. Я заявил, что Борис Иванович Пересвет заслуживает такой же награды никак не меньше меня. Владимир Ильич согласился с моим предложением, после чего предложил попить чайку. Наедине. Его интересовало мое впечатление о том, что сейчас происходит в Петрограде.

Я рассказал, что город фактически находится при смерти. Большевики делят власть с левыми эсерами и меньшевиками, вставляя друг другу палки в колеса. Заводы преимущественно стоят либо дышат на ладан. Население за редкими исключениями голодает. Старые запасы подходят к концу, а ручейки новых поступлений маломощны и нестабильны. Вывоз мусора осуществляется от случая к случаю, многие дома пустуют. Милиция зашивается, с трудом справляясь с разгулом преступности. ЧК тоже работает на пределе. Военный комиссариат самоустранился от многих вопросов, народно-хозяйственный и транспортный стремительно бюрократизируются.

– Я примерно так и предполагал, – отреагировал Ленин. – Сейчас везде сложности. В Москве тоже похожая ситуация. А как вам Зиновьев?

– Владимир Ильич, вас интересует мое мнение о нем как о человеке или как о главе города?

– И то, и другое.

– Как человек он мне активно не нравится. Хитрый, грубый, трусоватый. Остро стремится к власти и упивается ей. А вот как у главы города у него есть шанс удержать ситуацию под контролем. Он умеет слушать и как умный человек, а этого у него не отнять, может оперативно реагировать в условиях меняющейся ситуации.

– Вы ему подсказали что-нибудь?

– Конечно. И, вернувшись, посмотрю, что у него получилось.

– А конкретно?

Я рассказал про консервы и предложения по принципиально иному подходу к деятельности продотрядов. Идею с консервами Ленин одобрил, а о продотрядах предложил мне поговорить с Цюрупой – наркомом продовольствия. Потом спросил, что, по моему мнению, нужно сделать для того, чтобы спасти Петроград.

– Пустить заводы. Пусть не на полную мощность, хотя бы в половину нагрузки. Петроград – это рабочий город. Заводы и фабрики являются его становым хребтом. Если они будут работать, то завертится и все остальное. И у Цюрупы будет чем расплачиваться с крестьянами.

– Вы предлагаете загрузить заводы и фабрики производством ширпотреба?

– В определенной мере да. Но не только. Меня как военного человека интересует в первую очередь военная продукция.

– Какая именно и зачем? С немцами мы замирились, Каледина и Дутова разбили, вы в Финляндии тоже разобрались как с внутренней контрреволюцией, так и с интервентами. У Антонова-Овсеенко на Юге пока не все получается, но он тоже должен справиться.

– Владимир Ильич, всерьез Российская Республика еще вообще не воевала. То, что было, – это так, мелкие стычки. Сейчас пауза, мы по большому ни с кем не воюем, но я чувствую, что она будет недолгой. И на нас навалятся всерьез. Вот и надо использовать эту паузу на полную катушку. С одними винтовками да шашками можно воевать против бандитов. А чтобы бить серьезных противников, нужна военная техника. Я смог победить немцев, потому что у меня были бронепоезда, перевес в артиллерии, пулеметы.

– У нас есть и бронепоезда, и пушки с пулеметами.

– Есть. Я этого не отрицаю. Но очень мало. Того, что имеется в наличии, не хватит даже на один фронт, а если их будет несколько? А еще нам нужна бронетехника, которая не боится пуль. Броневики, бронекатера. Я был в Петрограде на военных заводах. Они могут изготовить все, что нам требуется. Но сначала на заводы нужно вернуть рабочих и платить им такую зарплату, чтобы они могли накормить свои семьи. Зиновьев не сможет это обеспечить в одиночку. Ему нужно дать указания и на первых порах помочь материально.

– Дадим мы ему такие указания. Вы, Михаил Степанович, во многом правы. Сегодня наша Советская Социалистическая Республика находится в чрезвычайно непрочном, безусловно, критическом международном положении. Необходимо крайнее напряжение всех наших сил, чтобы использовать предоставленную нам стечением обстоятельств передышку для излечения тягчайших ран, нанесенных всему общественному организму России войной, и для экономического подъема страны, без чего не может идти речи о сколько-нибудь серьезном повышении обороноспособности, создании могучей социалистической армии. Повышению обороноспособности должен предшествовать подъем промышленного производства, в том числе военного. Я сейчас не буду вас торопить, пообщайтесь с Бонч-Бруевичем, Подвойским, с другими сотрудниками Наркомата по военным и морским делам, определитесь, что именно архиважно произвести в первую очередь, что на перспективу, сообщите мне это, и тогда я озадачу Зиновьева.

– Обязательно переговорю, Владимир Ильич, и в Главное артиллерийское управление зайду, только время торопит. Зиновьеву оно потребуется на раскачку, комиссариатам Петроградской коммуны, заводским кадровикам… К тому моменту, как дело дойдет до производства, пауза может закончиться. Я уже сейчас могу вам доложить, что в первую очередь нам нужно восстановить производство на Путиловском и Обуховском заводах, а во вторую – на Сестрорецком оружейном. У нас в России по сравнению с Европой очень большие расстояния. И передвижение войск в основном осуществляется по железнодорожным путям и рекам. На местном уровне – по проселочным дорогам. Если провести аналогию с человеческим организмом, то железные дороги – это артерии, реки – вены, а проселки – мелкие капилляры. По ним идет снабжение организма питательными веществами и кислородом. Поэтому нам в первую очередь нужны бронепоезда, во вторую – бронекатера, а в третью очередь – броневики. И не в единичных количествах. Требуется серийное производство.

– Экий вы настырный, Михаил Степанович. Я не хуже вас понимаю, что мы получили передышку только потому, что на Западе продолжается империалистическая бойня, но этот наш шанс может лопнуть уже завтра. По моим расчетам, революция в Германии должна произойти не позже осени, и мы должны быть готовы к тому, что бывшие союзники по Антанте дружно навалятся на нас. С вашим тезисом о наибольшей важности контроля за железными дорогами я тоже согласен. Ибо железные дороги – это гвоздь, это одно из проявлений самой яркой связи между городом и деревней, между промышленностью и земледелием, на которой основывается целиком социализм. Я уже говорил, что необходимо поговорить с Цюрупой, теперь добавлю еще и про необходимость пообщаться с Кобозевым. Сейчас Петр Алексеевич работает Наркомом железных дорог. А совсем недавно он громил Дутова, используя в том числе и бронепоезд. Что-то вы посоветуете ему, другое – он вам. В любом случае эта встреча будет архиважной. И не смотрите так на меня, сказал ведь уже, что поставлю Зиновьеву задачу по восстановлению работы Путиловского и Обуховского заводов. В Финляндской Республике вы окончательно завершили военные действия?

– До окончательного завершения еще далеко, пока мы покончили только с крупными формированиями. Но остались мелкие контрреволюционные банды и отряды шюцкора. Их еще долго будут выковыривать. И с этим финны там без меня справятся. Но если просто так все бросить и уехать, то это приведет к тому, что республику все равно съедят, просто чуть позже. Надо обеспечить им возможность защищаться. И у меня есть соображения, как этого добиться малыми средствами. Поэтому еще на несколько недель мне придется в Финляндии задержаться. И одновременно поработать в Петрограде. Там сейчас целый клубок проблем, да еще к этому добавляется флот в Кронштадте. В обычных условиях это плюс, но сейчас там в одном месте собирается весь флот.

– Щастный справится с этой проблемой?

– Должен, если ему помочь. В принципе он больше ученый, чем флотоводец. Причем ученый очень высокого уровня. При этом у него очень хороший контакт не только с Советом комиссаров, но и с матросской массой. Его на флоте уважают. Надо его поддержать и наградить за беспримерную операцию по выводу флота из-под удара. И ввести в состав Высшего Военного Совета.

– Пусть сначала доведет все корабли до Кронштадта. Тогда и примем окончательное решение. А сейчас подойдите к коменданту Кремля, он выпишет вам мандат, выдаст пропуск, талоны на питание, ключ от комнаты и жетон с номером закрепленной машины.

Решив вопросы с комендантом Кремля, я поехал на Пречистенку, где в доме 37 размещался Оперативный отдел Народного комиссариата по военным и морским делам. Там, в кабинете моего старого товарища, бывшего Генерального штаба полковника Бориса Михайловича Шапошникова, меня ждал бывший Генерального штаба генерал-лейтенант Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, который, будучи председателем Высшего Военного Совета, являлся моим прямым и непосредственным начальником. Мы с Борисом в академии изучали тактику по учебнику, написанному Михаилом Дмитриевичем, а с учетом того, что оба в 1917 году стали выборными начдивами, имели полное право считать себя в числе его лучших учеников. В пользу этого говорил еще и тот факт, что именно Бонч-Бруевич выдернул Бориса несколько дней назад из Казани, где тот после выхода из госпиталя подвизался секретарем народного суда Казанской рабоче-крестьянской республики.

Борис рассказал о своих действиях в Туркестане и на Кавказе, я – о событиях в Финляндии. Потом мы обмыли новое назначение Шапошникова и мой орден. Никто из троих не являлся записным пьяницей. Более того, никогда не налегал на горячительные напитки. Но традиция есть традиция. Некоторые правила являются незыблемыми, и нарушение их чревато разнообразными последствиями. Так, по крайней мере, принято считать, а кто мы такие, чтобы ставить это под сомнение? Но не увлекались, разумеется. Одну бутылку приговорили под хорошую закуску (краюха ржаного хлеба и целых три банки тушенки) и на этом остановились. Не затем мы тут собрались, чтобы расслабляться и предаваться чревоугодию. Надо было и о перспективах подумать.

Должность, на которую был назначен Борис – помощник начальника оперативного отдела (в последующем управления) штаба Высшего Военного Совета по разведывательной части, подразумевала руководство внешней военной разведкой, ведущейся как на территориях европейских и азиатских государств, так и на тех российских, которые были оккупированы войсками Центральных стран и Антанты. Старая агентура, доставшаяся оперативному отделу по наследству от царской военной разведки, по большей части оказалась утеряна, отказавшись работать на Советы. Засылка новых резидентов была связана с определенными сложностями. В общем, работы Борису предстояло проделать выше крыши. Но это была очень интересная и важная работа, от результатов которой, без малейших преувеличений, зависело не просто будущее, но и само существование российского государства.

И Шапошников, окончивший соответствующий спецкурс Императорской академии Генерального штаба на год раньше меня, для этой работы подходил идеально. Я всерьез задумался над тем, какой именно сюрприз Михаил Дмитриевич припас для меня. Но Бонч-Бруевич не торопился. Он рассказал о принципах формирования вооруженных сил республики, структуре Наркомата по военным и морским делам, о том, что сейчас создаются небольшие отряды, формируемые из добровольцев и размещаемые в виде завесы вдоль западных и восточных границ. В дальнейшем при объявлении всеобщей мобилизации, а к этому, похоже, все идет, эти отряды по мере необходимости будут разворачиваться в дивизии.

Потом добавил, что сильным быть везде невозможно, поэтому необходимо иметь некий мощный ударный кулак, который можно будет оперативно перебрасывать в то место, которое потребуется качественно усилить. В соответствии с первоначальным замыслом роль такого соединения должен был сыграть корпус, формируемый Вацетисом из латышских стрелков, но дальше формирования отдельных полков, в дальнейшем объединенных в дивизию, дело так и не пошло.

Иоаким Иоакимович Вацетис был на девять лет старше нас с Борисом и на год раньше него окончил академию Генерального штаба, но в отличие от нас не по первому разряду и, соответственно, без дополнительного спецкурса. На данный момент он командовал Латышской стрелковой дивизией. Следует отметить, что это было весьма серьезное соединение, состоящее из девяти пехотных и одного кавалерийского полка, дивизионов легкой и тяжелой артиллерии, авиаотряда и бронепоезда. Девятый полк этой дивизии охранял Кремль.

Серьезное, но не совсем такое, как было задумано. К этому моменту я уже понял, что именно от меня хочет Бонч-Бруевич, и, поскольку это вполне соответствовало моим собственным замыслам, сразу же согласился. Но поставил несколько условий. Первое из них заключалось в том, что формируемый корпус должен был иметь не только специальное назначение, но и центральное подчинение, а не раздергиваться по частям в соответствии с сиюминутными хотелками командующих армий и фронтов для затыкания дыр в их обороне. Вторым и третьим условиями были специальная подготовка личного состава и высокая степень механизации. Другими словами, это должен быть не пехотный, а механизированный корпус. Формировать я его планировал в Петрограде, привлекая личный состав из своих дивизий в Финляндской советской рабочей республике и моряков Балтийского флота.

Оказалось, что наши с Михаилом Дмитриевичем замыслы совпали практически полностью. Более того, я пошел даже дальше, предложив нечто сверх того, что им задумывалось. В частности, это касалось мобильности и степени механизации.

Потом я рассказал о том, что уже успел сделать, и планах на перспективу. Председатель Высшего Военного Совета пообещал согласовать это все с наркомом и отдать все необходимые распоряжения начальникам Главного артиллерийского управления, Главного управления Военно-воздушного флота, Главного военно-хозяйственного управления и Центрального распорядительного бюро военного имущества.

С начморси Щастным я планировал договориться обо всем самостоятельно, в этом мне помощь Бонч-Бруевича не требовалась.

Теперь следовало позаботиться о защите Петрограда с моря. И заодно пристроить своего товарища. Я рассказал Михаилу Дмитриевичу об остатках Крепости Петра Великого, одним из фортов которой мы с Пересветом воспользовались при отражении немецкой интервенции. Часть фортов, располагавшихся вдоль южного берега Финского залива, была утрачена в связи с немецким наступлением, другая сейчас находилась на территории дружественной Финляндской социалистической рабочей республики, форты Серая Лошадь и Красная Горка прикрывали Кронштадт с юга, а форт Ино, отошедший к Российской Республике в результате обмена территориями, с севера.

И если помочь с приведением в боеготовность и эксплуатацией финских фортов мы могли только неофициально, направляя туда военных советников, то своими тремя нужно было срочно заняться весьма серьезно. Форты были достроены, вооружены и имели гарнизоны, но они в связи с последними пертурбациями оказались предоставлены сами себе, и что именно там сейчас творится, было одному Богу известно. По идее, эти форты должны относиться к епархии Главного военно-инженерного управления, но знают ли об этом в самом управлении, очень большой вопрос. Я предложил создать в ГВИУ соответствующий отдел, назначить его руководителем бывшего Генерального штаба подполковника Пересвета, одновременно возложив на него обязанности инспектора Наркомата.

Михаил Дмитриевич согласился с моим предложением и пообещал завтра же решить этот вопрос.

Потом мы втроем обсудили проблему подготовки младших и старших командиров для РККА. Их требовалось много. На первое время можно было обойтись ускоренными курсами. Пулеметными, артиллерийскими, пехотными, кавалерийскими, летными, саперными. А в дальнейшем надо было определиться с командными и высшими военными учебными заведениями. Вообще-то этим должен был заниматься главный комиссар Управления военно-учебных заведений, бывший штабс-капитан лейб-гвардии гренадерского полка Игнатий Леонович Дзевалтовский. Поляк на службе у Российской империи. Член польской партии социалистов с 1908 года. Большевик с апреля 1917 года. Участник Великой войны, награжденный тремя орденами. Член Петроградского ВРК. Предыдущее место службы – заместитель командующего войсками Петроградского военного округа. Сложно, наверное, было подобрать человека, менее соответствующего его нынешней должности. С другой стороны, немалый опыт учебы у него имелся. Все-таки человек два вуза умудрился не закончить. Львовский политехнический и Петербургский психоневрологический. А вот ускоренные четырехмесячные курсы Павловского военного училища потянул вполне успешно.

В общем, договорились, что завтра мы с Бонч-Бруевичем заглянем к Дзевалтовскому вдвоем. Я, чтобы узаконить создание пулеметной школы и пехотных курсов в Петрограде, а Михаил Дмитриевич для распространения этой практики на Москву и областные центры. Ввузами он займется попозже, когда обговорит этот вопрос с начальниками соответствующих Главных управлений. И заодно посоветуется, кем можно заменить Дзевалтовского на ниве военного образования.

Если все это провернуть быстро, то пулеметчики и младшие командиры у нас скоро появятся. Теперь дело за пулеметами. Я рассказал Бонч-Бруевичу про Федорова и Дегтярева, которых вместе с опытным производством эвакуировали из Сестрорецка в Ковров. И высказал подозрения, что там у них, скорее всего, нет ни нормальных условий, ни финансирования, поэтому разработка отечественного пулемета может надолго затянуться. Его ведь потом еще в серию запустить нужно будет. А это тоже время.

Михаил Дмитриевич согласился со мной и пообещал взять этот вопрос под личный контроль.

На следующий день я пустился во все тяжкие – пошел по инстанциям. И занимался этой контрпродуктивной деятельностью целых два дня. Тяжело, муторно, тоскливо, но никто это за меня не сделает. Надо самому. А уж как не хочется! Попадая на кабинетную работу, люди очень быстро меняются. Обюрокрачиваются, осваивают крючкотворство и волокитство, начинают упиваться собственной значимостью. Словечки разные осваивают: «У меня обеденный перерыв», «Мне надо посоветоваться, зайдите завтра», «Этот вопрос не в моей компетенции», «Ничем не могу помочь», «Вас много, а я один». В некоторой степени спасали орден Красного Знамени на груди и здоровенная деревянная кобура с маузером на боку. Несколько раз приходилось ее расстегивать. Еще пару раз брался за телефон, чтобы позвонить Дзержинскому. Последнее, пожалуй, оказалось наиболее значимым фактором, позволившим обеспечить скорейшее решение стоявших передо мной задач.

Проще всего оказалось иметь дело с наркомом железных дорог Петром Алексеевичем Кобозевым. Вот кто вообще ничуть не забронзовел, хотя сидит намного повыше, чем мои предыдущие визави. Сидит – это я фигурально выразился. На месте он как раз и не сидит, хотя, казалось бы, имеет для этого полную возможность. А он ходит, иногда бегает или ездит. Спорит, договаривается, разбирается. Заводы, депо, станции, ремонтные мастерские. Общались мы с ним в основном по пути в ту или другую сторону. Но весьма продуктивно.

Петр Алексеевич рассказал о боях с Дутовым за Оренбург и Верхнеуральск, таких красных командирах, как Гай, и Блюхер, о том, что Дутова они в конце концов все-таки упустили. А еще поделился ощущением, что ничего там, на южном Урале, еще не закончилось. Потом дал много советов по строительству бронепоездов, применимости разных типов паровозов, использованию тяжелых четырехосных платформ.

А вот с наркомом по продовольствию Александром Дмитриевичем Цюрупой у меня договориться не получилось. И общались вроде бы нормально. У него в кабинете. Я объяснял, доказывал. А он делал вид, что слушает. Выполняет поручение Ленина. Формально. Не беря в голову. Все ведь уже налажено и работает. А к чему это приведет в дальнейшем, не его, Цюрупы, забота. Он делает то, что хорошо умеет. Выжимает хлеб из подневольных. А дальше – хоть трава не расти.

Мы с ним были совершенно разными людьми. Шурин князя Кугушева, долгое время работавший управляющим его поместьями в Уфимской губернии, просто сменил хозяина. Теперь он работал на Ленина, а поместьем стала Россия. Больше ничего не изменилось. А зачем в этом случае менять методы?

Будущее страны – это не его проблема. Пусть о нем Ленин думает. Да еще и неизвестно, есть ли оно у нее там, впереди. Может, в этом году все и закончится. Так что нечего голову забивать всякой ерундой.

В общем, тут я только зря потерял время. Преуспевающий нарком, всецело пользующийся расположением вождя, и какой-то бывший офицер находились в слишком разных весовых категориях.

Ленина в этом вопросе я тоже не смог переубедить. Его сейчас значительно больше волновала внутрипартийная дискуссия с левым крылом. А крестьян он вообще плохо понимал и недолюбливал. Мелкие собственники. Отсталые, до сих пор не проникнувшиеся революционным мышлением. То ли дело пролетариат. Именно на него надо делать ставку! А крестьянство потом подтянется. На следующем этапе. Может быть, он так и не думал. Тут я могу только предполагать. Но впечатление у меня возникло именно такое. Когда речь заходила о рабочих, у Владимира Ильича даже голос менялся. Поэтому мое предложение о возвращении рабочих на Петроградские заводы он поддержал, почти не раздумывая. И оперативно дал нужные для этого распоряжения. Когда я вернулся в Петроград, получив полный карт-бланш на формирование корпуса, там уже все вертелось.

С аэродрома я направился в Смольный к Зиновьеву. Рассказал ему, что получил команду на формирование в городе отдельного мехкорпуса, заточенного под выполнение специальных заданий Высшего Военного Совета. Григорий Евсеевич, получивший накачку от Ленина, пообещал всемерное содействие этому начинанию.

Финский «десант» уже плотно работал в Петрограде, найдя взаимопонимание с руководством местной коммуны. Им моя помощь больше не требовалась, поэтому я сразу поехал на Путиловский завод, чтобы поставить конкретные задачи Тугаринову.

Для начала малость ошеломил его объемом заказа. В прошлый раз они с Васильевым предположили, что речь идет об изготовлении нескольких экземпляров бронированной техники и можно будет обойтись имеющимися запасами. А тут, оказывается, требуется серийное поточное производство. Следовательно, нужно подключать смежников. В первую очередь Обуховский завод. Но сначала требовалось обсудить параметры и тактико-технические характеристики изделий.

Проект бронекатера у Тугаринова имелся. Дело в том, что нечто подобное моему описанию некоторое время назад выпускалось в Ревеле. Посмотрев на чертежи речных канонерских лодок, изготавливаемых по заказу Главного Военно-технического управления для Немана и Вислы, я убедился, что это именно то, что мне требуется. Красавцы: зализанный к оконечностям приземистый веретенообразный корпус, лишь немного выступающий над водой. В центре боевая рубка, за которой прячется низенькая надстройка. Впереди и позади, примерно в третях длины от оконечностей, установлены снабженные щитами трехдюймовые орудия, на баке и корме – пулеметные башенки. Длина – двадцать метров, ширина – три с хвостиком, осадка шестьдесят один сантиметр. Два винта и два бензиновых мотора по шестьдесят пять лошадиных сил каждый. А весит это удовольствие всего двадцать четыре тонны.

Вот только броня слабенькая и скорость невелика. Обычная остроконечная пуля образца 1908 года эту броню с большой дистанции не возьмет, но «щитобойная» образца 1916 года проткнет, как картонную, и не факт, что потом с другой стороны не вылетит.

Тугаринов объяснил, что с увеличением толщины брони сразу вырастет осадка и упадет скорость. Но в качестве компенсации можно сантиметров на двадцать увеличить ширину катера. Больше нельзя, за железнодорожный габарит вылезем. И поставить двигатели посильнее. Теоретически. А по факту такие двигатели в России не производят.

– А где производят? – спрашиваю.

– В Германии и в Америке. Может быть, еще в Италии есть.

– Это нам не подходит. А поближе?

– Поближе только Швеция. Вот там на заводе Scania можно заказать двигатели в сто лошадиных сил. Двух таких вам будет достаточно. Но это так же нереально, как пытаться купить у немцев.

– Ошибаетесь. С шведами можно договориться не напрямую, а через финнов.

– Тогда давайте сделаем так. Танцуем от двигателей. Если договоритесь, мы начнем сборку катеров. С учетом увеличения толщины бортового бронепояса, рубки и орудийных щитов, а также ширины корпуса водоизмещение вырастет до тридцати тонн, а осадка до метра. Вас устроят эти параметры?

– Устроят. Если отсек для экипажа увеличится, это только в плюс. Мне нужно, чтобы там еще и десантники поместились. А вот пушки, сохранив калибр неизменным, желательно поставить другие. На бак гаубицу, а на корму зенитку. И предусмотреть место для размещения радиостанции.

– Место для радиостанции здесь уже предусмотрено. Вот тут, в штурманской каюте. Остальное тоже реализуемо.

– А какая скорость будет у этого катера?

– Точно на этом этапе посчитать невозможно. Навскидку около пятнадцати узлов. А сколько окажется по факту, можно будет определить на мерной миле. Теперь у меня к вам вопрос: сколько таких катеров вы хотите построить?

– На первом этапе дюжину. Если хорошо себя зарекомендуют, то повторим заказ.

– Срок выполнения?

– Три месяца.

– Нереально!

– Это максимальный срок. Подумайте сами: зачем нам бронекатера зимой? Они должны принимать участие в боевых действиях с середины лета. Иначе вообще пропадает необходимость в их строительстве.

– Понятно. Огласите, пожалуйста, весь список. Сколько вам нужно бронепоездов и бронеавтомобилей?

– Восемь ударных бронепоездов и сорок восемь бронеавтомобилей.

– Серьезный запрос. Вы планируете вооружить армию?

– Нет, всего лишь один корпус. Специального назначения.

– И сроки, я понимаю, те же?

– Естественно!

– А что вы понимаете под ударным бронепоездом?

– Хорошо забронированный паровоз, два артиллерийско-пулеметных броневагона с шестидюймовыми гаубицами в поворотных башнях и восемью пулеметами: два фронтальных и по три боковых, броневагон с двумя зенитными трехдюймовками и двумя боковыми пулеметами. Паровозы для них вам предоставят финны с завода в Таммерфорсе. Это новая серия Тк3 типа 1-4-0, которую начали в 1917 году. Четыре штуки уже практически закончены, остальные соберут в течение мая-июня. Они достаточно мощные и при этом полегче «овечек», поэтому их можно более качественно забронировать без превышения нагрузки на ось. А для броневагонов с поворотными башнями надо использовать четырехосные платформы. И предусмотреть на них выдвижные аутригеры с винтовыми опорами. С их помощью платформа будет опираться на железнодорожную насыпь при стрельбе гаубицы в поперечном направлении. Для всех остальных поездов можно будет взять обычные теплушки, заблиндировав их бронелистами с боковых сторон.

– Что, будут и другие поезда?

– Да, но с ними вам почти не придется возиться. Только легкое блиндирование катанными стальными листами толщиной в семь с половиной миллиметров. Такими же, какие вы на броневики пускаете. Да, чуть не забыл. Еще понадобится пять четырехосных платформ для перевозки бронекатеров к месту их спуска на воду. Но это не срочно. Они нам понадобятся по мере готовности бронекатеров.

Поставив задачу путиловцам, я уже поздним вечером поехал в Асторию, которая после переезда правительства в Москву была превращена в общежитие Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Там проживало новое руководство города во главе с Зиновьевым. Сюда же поселили и делегацию Финляндской советской рабочей республики, с членами которой мне требовалось срочно обговорить несколько немаловажных вопросов.

Собрав вместе всех пятерых уполномоченных, я рассказал, что в ближайшее время покидаю Финляндскую Республику и перебираюсь в Петроград. С собой забираю большую часть российских добровольцев и тех финских красногвардейцев, которые выразят желание помочь соседней республике так же, как она выручила Финляндскую. Не всех, разумеется. Часть останется. И еще некоторое количество придет к вам для оказания поддержки в восстановлении береговой обороны Финляндской Республики и создания ее собственных армии и флота. Но сейчас Российской Республике нужна ваша помощь.

– Михаил Степанович, какая именно вам нужна помощь? – спросил Куусинен. – Мы перед вами в неоплатном долгу, поэтому сделаем все, что в наших силах.

– В первую очередь нам требуется восемь паровозов серии Тк3. Необходимо срочно доделать те четыре, которые стоят на заводе в Таммерфорсе, и собрать еще четыре. Все это надо сделать до конца июня.

– Это вполне решаемый вопрос, – заявил Конста Эверт Линдквист. – Я завтра дам телеграмму председателю совета Таммерфорсского паровозостроительного завода, чтобы приступали к работе, а, вернувшись в Гельсингфорс, проконтролирую.

– Большое спасибо, товарищ Линдквист, это действительно довольно простой вопрос. Вот второй значительно сложнее. Мне для строительства малых речных канонерских лодок нужны двигатели внутреннего сгорания мощностью в сто лошадиных сил. Их делают в Швеции на заводе Scania. Российская Республика не имеет возможности обратиться к шведам с таким заказом, а Финляндская может попробовать.

Юрий Сирола переглянулся с Яло Кохоненом, тот утвердительно кивнул.

– Это реально, – заверил меня уполномоченный по иностранным делам. – Есть у нас контакты с соседями. Сколько нужно двигателей?

– Двадцать четыре. И вся партия должна быть получена до конца июня. Причем желательно, чтобы они поступали по мере готовности.

Услышав про размер партии, Кохонен слегка побледнел. Уполномоченный по финансам умел считать деньги и сообразил, что сумма набежит изрядная. Причем не в финских марках. Рассчитываться со шведами придется золотом.

Я поспешил объясниться:

– На каждую из канонерских лодок нужно два двигателя. Я заказал двенадцать лодок: десять для Российской Республики и две для Финляндской. Вам для контроля озер Пурувеси и Пюхаселькя такие канонерки очень пригодятся. Осадка метр, можно перевозить по железной дороге. Вооружение: трехдюймовая гаубица, такая же зенитка и два пулемета в башенках. Броня держит винтовочную пулю. Нет, если вам такие не нужны, то можно заказывать не двадцать четыре двигателя, а всего двадцать.

– Пусть будет двадцать четыре, – заявил Кохонен, широко улыбнувшись. – А вам, товарищ Свечников, надо не воевать, а в коммерцию идти. У вас евреев в роду случайно не было?

– Не было, – я улыбнулся в ответ, оценив шутку. – Вообще-то я из донских казаков.

– Понятно. Тем не менее, если военная стезя наскучит, приходите ко мне финансовым консультантом.

– Спасибо за предложение, но я еще повоюю. Говорят, что это у меня тоже неплохо получается. Кстати, вас уже пригласили на съезд Советов Северной области?

– Да, спасибо, – ответил Эверт Элоранта. И мы обязательно посетим это мероприятие. Там можно будет наладить прямые контакты с руководством целого ряда российских губерний. Это значительно облегчит дальнейшее взаимодействие между двумя дружественными республиками.

– Вот и хорошо, тогда там в следующий раз и встретимся. Я тоже буду присутствовать на съезде в качестве гостя.

– Это все, что вам нужно? – уточнил Куусинен перед моим уходом.

– Пока все. Но если так получится, что вы сможете договориться со шведами о приобретении партии самолетов, то мы сможем у вас выкупить некоторые из них. Или обменять на продовольствие.

На следующий день мы с Кроуном улетели в Гельсингфорс. Грунтовая полоса там уже была закончена. Рядом началось выравнивание площадки под бетонную. Первым делом я направился к Александру Павловичу Зеленому, у которого меня уже несколько дней ожидали два бывших подполковника: Боровский и Пересвет. Рассказал всем троим о своей поездке по столицам и новых назначениях.

Зеленой, оставаясь официальным представителем Балтийского флота РСФСР, стал советником по морским делам Уполномоченного по военным делам Финляндской советской рабочей республики, которым теперь был Адольф Петрович Тайми.

Боровский, выразивший желание остаться в Финляндской Республике, получил военную кафедру в Гельсингфорсском университете.

Пересвет отправлялся в Москву, чтобы сформировать и возглавить в Главном военно-инженерном управлении отдел Береговой обороны и в дальнейшем совмещать эту должность с обязанностями инспектора Наркомата по военным делам. Таким образом, он получит возможность не только руководить реконструкцией всех фортов, ранее принадлежащих Крепости Петра Великого, но и контролировать боеготовность их гарнизонов. В том числе и тех, которые теперь отошли к Финляндской Республике. Об этом мы с Тайми договорились еще до моего отъезда в Петроград.

Потом, на скорую руку пообщавшись с Маннером, улетел в Таммерфорс. Привык я за год с небольшим к этому финскому городу, который на это время стал моим домом. Теперь надо было перебираться в Петроград, забрав с собой всех тех, кого я смогу увезти. А взять с собой я планировал многих. В том числе Муханова, Булацеля и двух братьев Рахья. Именно они должны были принять деятельное участие в создании корпуса, а значит, в первую очередь с ними и следовало обсудить его структуру.

Организационно механизированный корпус должен был включать в себя штаб с тыловыми учреждениями, две дивизии, флотилию бронекатеров и воздушный отряд.

В дивизию я планировал объединить две бригады двухполкового состава. При этом основной структурной тактической единицей должен стать механизированный полк, в состав которого войдут не батальоны, а поезда: ударный бронепоезд, технический поезд и база, представляющая собой блиндированный эшелон для перевозки личного состава и лошадей.

В состав полка будут входить девять стрелковых рот, каждая из которых разместится в двух теплушках, бронедивизион из шести пулеметных бронеавтомобилей «Остин-Путиловец», перевозимых на трех платформах технического поезда, и три конных батареи: тяжелая с шестидюймовыми гаубицами и две легких с трехдюймовками. Орудия и снарядные ящики будут перевозиться на платформах технического поезда. Лошади – в специально оборудованных для них вагонах. Штабной вагон войдет в состав базы, а блиндированные санитарный и пулеметный вагоны – технического поезда.

Флотилия бронекатеров будет состоять из двух дивизионов по пять катеров в каждом. Экипаж каждого из катеров составят 12 человек команды и отделение из 10 десантников.

В отношении авиационного отряда я на данный момент ничего не мог планировать, так как в моем распоряжении пока находился только один самолет. Но я не сомневался, что должен где-то раздобыть еще как минимум десяток.

Еще по одному штабному поезду с хозяйственными службами и парой стрелковых рот я предполагал включить в состав дивизий и бригад.

Кроме всего этого, я планировал открыть в Петрограде для подготовки младших командиров два военных учебных заведения: пулеметную школу и пехотные курсы, которые напрямую не будут входить в состав корпуса, но послужат базой для его формирования. Возглавить пехотные курсы я предложил Муханову, который был уже староват для боевых действий, но являлся прирожденным администратором и хозяйственником, а место комиссара при нем – Эйно Рахье. Мотивировав это тем, что комплекс зданий на Кадетской линии Васильевского острова, который я застолбил под курсы, имеет достаточный размер для того, чтобы кроме них вместить еще штаб корпуса, хозяйственные службы и казармы под несколько рот личного состава.

Георгию Викторовичу Булацелю я предложил возглавить первую из формируемых дивизий, а Юкке Рахье – первую из бригад этой дивизии.

Мой замысел в целом одобрили все четверо. А по мелочам накидали множество предложений, которые его только улучшили. В частности, Юкка Рахья предложил включить в состав полка бронедрезину для проведения разведывательных мероприятий, а Булацель – добавить в технический поезд несколько платформ с рельсами, шпалами и крепежом для оперативного восстановления разобранного дорожного полотна.

Потом Георгий Викторович задал мне личный вопрос:

– Михаил Степанович, а как мне лучше поступить с семьей: оставить здесь или везти в Петроград? Зинаида тут прожила шестнадцать лет, у нее много подруг и хороших знакомых, дети учатся в школе. А там мы никого не знаем.

– Меня знаете?

– Странный вопрос, конечно, знаем.

– Я вас когда-нибудь подводил?

– Ни разу!

– В этот раз тоже не подведу. В нашем доме в Петрограде есть несколько пустующих квартир. Выберете себе любую из них, а я обеспечу получение ордера. Нина поможет твоей Зинаиде освоиться, пристроит твоих мальчишек в гимназию, в которой работает. Так что забирай семью с собой. Сейчас, когда мы будем перевозить имущество дивизии, захватим заодно и твой скарб.

Спустя трое суток из Таммерфорса отправились в Петроград два первых эшелона с имуществом 106-й дивизии и добровольцами, выразившими желание послужить РСФСР в составе специального корпуса. Русских и финнов среди них было примерно поровну. С первой партией добровольцев в Петроград выехали Муханов и семья Булацелей. Братья Рахья остались в Таммерфорсе, дожидаясь, пока поезда вернутся из Петрограда за второй партией. А мы с Кроуном полетели вперед, чтобы обеспечить встречу.

В последующие дни мне приходилось вертеться как белка в колесе. Прибывающие из Финляндской Республики добровольцы размещались в казармах Преображенского, Измайловского, Семеновского и Егерского полков. В дальнейшем, когда к ним присоединились те фронтовики, набор которых благодаря действиям Позерна осуществлялся в Петрограде и области, начали заполняться казарменные городки в Петергофе, Гатчине и Стрельне.

С 26 по 29 апреля в Петрограде прошел Первый съезд Северной области, в котором принимали участие делегаты Петроградской, Псковской, Новгородской, Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерний, а также Финляндского Совета уполномоченных. Съезд избрал Центральный исполнительный комитет, который образовал Совет комиссаров Северной области под председательством Григория Евсеевича Зиновьева. Мне в этом совете досталась должность комиссара по военным делам. Моисею Соломоновичу Урицкому – комиссара по внутренним делам. Анатолий Васильевич Луначарский стал комиссаром просвещения, а Семен Петрович Восков – продовольствия. Петр Антонович Залуцкий, о котором мне много рассказывал Ивар Тенисович Смилга, живший летом 1917 года с ним и Иосифом Виссарионовичем Сталиным в одной квартире, стал комиссаром по труду.

Новая должность добавила мне обязанностей, но при этом способствовала привлечению в корпус добровольцев из других губерний русского Севера. Кроме этого, прямые контакты с Семеном Восковым облегчили снабжение продовольствием личного состава Корпуса, численность которого к середине мая уже перемахнула за шесть тысяч человек и быстро продолжала увеличиваться.

Финские контакты с шведскими промышленниками оказались весьма успешными. Сначала был решен вопрос с двигателями, что позволило Путиловскому заводу начать изготовление бронекатеров. Позже решился вопрос и с самолетами. Шведы предложили два вида «Альбатросов», которые у них выпускались по немецкой лицензии: L10 и С7.

Тут мне пришлось взять тайм-аут, чтобы проконсультироваться с Кроуном, так как сам я ориентировался в самолетах лишь немного лучше, чем свиньи разбираются в апельсинах. Роман посоветовал закупить L10 для Финляндской Республики, а самим брать С7, имеющие более мощный двигатель, позволяющий при чуть больших габаритах забираться повыше, брать на борт до 190 килограммов бомб и развивать скорость в 170 км/ч. Я заказал десять таких самолетов. Финны взяли себе четыре «Альбатроса» L10 и использовали их в основном в качестве разъездных машин.

Истребителей шведы не предлагали, но этот вопрос мы с Кроуном, в очередной раз слетав в Москву, смогли решить в Главном управлении Рабоче-крестьянского Красного Военно-Воздушного флота. В основном благодаря пронырливости Романа. Углядев в списке французские истребители СПАД-13, он сразу сделал на них стойку. В результате мы забрали себе все три. В отличие от Ньюпоров этот самолет был способен подниматься на километр выше, где становился практически неуязвимым для зенитного огня, и мог развивать сумасшедшую скорость в 224 км/ч. И курсовых пулеметов Виккерса у него было вдвое больше – аж два.

Там же мы решили и проблему с летчиками. Отбирал их Кроун, которого я назначил командиром формируемого авиаотряда. Пока этот отряд базировался на Комендантском аэродроме Петрограда, а в дальнейшем будет по мере необходимости перелетать на другие, располагающиеся поблизости от мест оперирования Корпуса.

С Алексеем Михайловичем Щастным мы пересеклись в начале мая, после его возвращения из Москвы. Теперь мы оба являлись членами Высшего Военного Совета и носили на груди одинаковые ордена. Вопросов у меня к нему накопилось много, у него ко мне, пожалуй, не меньше, поэтому начморси сходу согласился встретиться на моей территории – в кабинете одного из зданий на Кадетской линии Васильевского острова, где располагался штаб Отдельного механизированного корпуса. Тем более что поблизости, в доме 10 на 17-й линии Васильевского острова находилась квартира, в которой проживала его семья.

Вначале Алексей рассказал мне о своих проблемах. Флоту Балтийского моря было очень тесно в Невской губе, да и серьезных задач для него там в ближайшее время не предвиделось. Возможности судоремонта в Кронштадте весьма ограничены, большая часть имущества флота осталась в Гельсингфорсе. В Москве Алексею предложили сформировать из наиболее боеспособных кораблей действующий отряд, а все остальные законсервировать, поставив на прикол. Но в этом случае огромная масса матросов и бывших офицеров, которых на кораблях осталось еще немало, окажется не у дел. Уже сейчас в матросской среде зреет недовольство, которое в любой момент может перерасти в неконтролируемый бунт.

– Эх, Алексей, мне бы твои проблемы, – заявил я, похлопав бывшего каперанга по плечу. – Половину из них ты вполне в состоянии решить самостоятельно, а с остальными я тебе помогу. Дело в том, что я нахожусь в прямо противоположной ситуации – мне не хватает как раз тех специалистов, которые у тебя сейчас избыточны. Я формирую Отдельный механизированный корпус, на бронепоездах которого очень пригодились бы твои артиллеристы, обслуживающие орудия среднего и противоаэропланового калибров. В корпус будет входить флотилия бронекатеров, на которую я готов взять твоих катерников и миноносников. В авиаотряде корпуса будут совсем не лишними гидросамолеты. И тем, и другим понадобятся плавбазы. А особенно буйных, которым невтерпеж почесать руки, я готов взять на бронекатера в качестве десантников.

– Это все очень хорошо и существенно облегчит мне жизнь, – ответил слегка приободрившийся начморси. – Но полностью проблему не снимет.

– А я и не утверждаю, что это все. Предполагаю, что уже этим летом флотилии малых кораблей будут образованы на Ладожском и Онежском озерах. Туда ты сможешь выделить часть миноносцев. А еще у нас есть Финляндская Республика. Зеленой скоро начнет потихоньку поднимать подводные лодки, которые ты затопил. На них потребуются экипажи. Добровольцы, которые готовы некоторое время послужить дружественной республике. Под неофициальным руководством Александра Павловича Зеленова. Он, кстати, там еще и демонтажем башен с немецких линкоров планирует заняться. Подумай на досуге, куда их потом можно будет приспособить?

– Подумаю. Но сначала расскажи, как вы с Пересветом умудрились уделать эти линкоры?

Я рассказал. С подробностями. Сначала о том, как это все происходило. Потом сообщил, что Пересвет уже назначен начальником отдела Береговой обороны в ГВИУ и будет совмещать эту должность с обязанностями инспектора Наркомата по военным делам. Поэтому сейчас по трем ближайшим фортам и потом по отдаленным ему придется поработать в прямом контакте с Алексеем.

Потом я рассказал Щастному об еще одной своей проблеме. Мне нужна была связь внутри корпуса между бронепоездами, самолетами, бронекатерами. Связь в режиме реального времени. И обращаюсь я сейчас к нему не как к флотоводцу, а как к ученому, разбирающемуся в этом, наверно, лучше, чем все остальные вместе взятые.

– Насчет всех остальных – это ты, Миша, загнул. Да не ученый я, по большому счету, скорее организатор. Разбираться, да, немножко кумекаю. И проблема твоя вполне решаемая. Для самолетов достаточно просто организовать связь на дистанции до 250 километров. С бронепоездами сложнее. Там для установления связи придется останавливаться и устанавливать на крышу мачту или запускать воздушного змея. Но и тогда связь будет уверено работать на расстоянии не более 100 километров. Для бронекатеров с использованием их собственных мачт – километров на 75 примерно. Устоят тебя такие дистанции?

– Вполне! А у тебя получится снабдить радиостанциями Корпус за пару месяцев?

– Если напряжемся, должно получиться. Но что вы с ними будете делать без обученных радистов?

– Обучить быстро не получится? Меня, в частности?

– Тебя можно за несколько сеансов обучить. А человека от сохи и за пару месяцев не выйдет. Поэтому придется твой корпус еще и радистами обеспечивать. Хотя, если есть толковые, грамотные кандидаты – присылай, обучим.

На следующей неделе я, здраво рассудив, что умение работать на ключе мне в дальнейшем точно не помешает, выкроил время для поездки в Кронштадт. Самолет Кроуна вмещал только двух человек, поэтому взять в разведывательный полет радиста я мог только в случае, если сам сяду за штурвал. Вот только я не умел пилотировать самолеты и очень сомневался, что этому можно быстро научиться. А разведывательная информация имеет поганое свойство быстро устаревать и далеко не всегда способна сохранить актуальность в течение нескольких часов. Иногда ее надо пускать в дело сразу же по получению. А иметь возможность поставить на самолет радиостанцию и потом не пользоваться ей было бы верхом глупости. Можно, конечно, отправить в полет радиста, но что он там высмотрит? И какие сделает из увиденного выводы?

С собой я захватил пятерых бывших студентов технических вузов, отобранных мной среди добровольцев. От причала Путиловского завода нас доставил на остров разъездной катер. Полтора часа в один конец. На самолете было бы в разы быстрее, и подходящая площадка там в принципе имеется. Но лучше понапрасну не рисковать. Нужно будет сказать Щастному, чтобы дал команду организовать там нормальную взлетно-посадочную полосу.

Оказалось, что какие-то особенные сложности в работе с бортовой радиостанцией отсутствуют. Нужно спустить через специальный лючок в днище самолета антенну с грузиком на конце, подключить батареи, дать аппаратуре немного прогреться и выставить нужную частоту. Все! Можно работать. Единственное, предварительно нужно выучить азбуку Морзе. И не просто выучить, а как «Отче наш» запомнить, чтобы сама от зубов отскакивала. Никаких лишних пауз в передаче быть не должно. Как и во время приема. Это, сидя за столом, можно сначала записать сообщение, а потом, не торопясь, переводить точки и тире в буквы русского алфавита. А в кабине самолета не до записей. Там надо все сразу в голове делать. А на это способны далеко не все. Даже будь они трижды толковыми и грамотными.

Ладно, еще пару раз надо будет сюда приехать и, если будет получаться, смонтировать радиостанцию на нашем самолете, после чего провести парочку практических сеансов. Своих кандидатов в радисты я оставил в Кронштадте. Нечего им туда-сюда мотаться. Обучатся – заберу. Пообщался с теми моряками, которые выразили желание послужить в Корпусе. Двоих забраковал сразу, остальных забрал с собой. Заодно оформил перевод Кроуна. Он тоже времени даром не терял и уговорил перейти в свой авиаотряд четверых летчиков из числа тех, за которых мог поручиться. Их я пока оставил в Кронштадте. Когда потребуются – самостоятельно перелетят на новое место базирования. Если, конечно, к этому времени Щастный не организует им тут авианосец из какой-нибудь подходящей самоходной баржи, оборудовав ее стрелами Темперлея, ангарами и цистернами под ГСМ.

Комплектование Корпуса личным составом шло с опережением плановых сроков. До завершения изготовления техники было еще далеко, а людей мы набрали уже почти всех. И держать их в казармах не имело ни малейшего смысла. Поэтому я организовал полноценную боевую учебу. Марш-броски, стрельбища, штыковой бой, форсирование водных преград. Была, разумеется, и шагистика, но в чрезвычайно урезанном объеме. Исключительно для того, чтобы строй не выглядел толпой, каждый знал свое место в нем, ощутил чувство локтя. Бойцы должны были научиться окапываться, преодолевать проволочные заграждения, действовать в поле, в лесу, в городской застройке, осуществлять ускоренную посадку в вагоны и организовано покидать их еще до полной остановки поезда.

Катерники тренировались в акватории Финского залива. По очереди, используя три уже построенных бронекатера. Проверка на мерной миле показала, что они могут развивать скорость в шестнадцать узлов. Против миноносцев это, конечно, было несерьезно, но существенно больше, чем у канонерских лодок, бронекатеров типа «Штык» и армейских речных канонерских лодок. Зато по сравнению с миноносцами, у которых бронирование отсутствовало в принципе, мои бронекатера представляли собой достаточно крепкие орешки и могли пройти даже по обмелевшим рекам.

С бронепоездами путиловцам пришлось повозиться. В качестве основы артиллерийско-пулеметного броневагона бралась тяжелая четырехосная платформа. В центральной части этой платформы ставилась и дополнительно раскреплялась тумба, на которой устанавливались спроектированный Тугариновым для этого случая шаровой прогон поворотной башни и обрезанный лафет шестидюймовой полевой гаубицы 1910 года. Эта конструкция позволяла обеспечить гаубице круговой обстрел. Сама башня изготавливалась по месту уже после установки орудия. После завершения работ в центральной части платформы можно было переходить к устройству приземистых пулеметных отсеков в передней и задней частях платформы, крыши которых находились ниже ствола шестидюймовки.

В переднем отсеке устанавливались два фронтальных и два боковых пулемета «Максим», а в заднем только четыре боковых – по два на каждую сторону. Кроме этого, в пулеметных отсеках предусматривались места для складирования боеприпасов и размещения артиллеристов, покидающих башню перед осуществлением выстрела. Передний и замыкающий броневагоны были идентичны и полностью взаимозаменяемы. Отличие заключалось лишь в том, какой именно стороной они цеплялись к бронепоезду.

Конечно, можно было не возиться с гаубицами, тупо установив на открытые платформы 152-мм морские орудия Канэ, но я не искал легких путей. Дальнобойность мне при ожидаемом раскладе была нужна в значительно меньшей степени, чем бронезащита, компактность и скорострельность.

Броневагон с двумя зенитными трехдюймовками и двумя боковыми пулеметами был спроектирован иначе. Он имел ровную крышу только в центральной части, где были размещены два пулемета и три яруса спальных мест для пулеметчиков и артиллеристов. А в оконечностях вагона над этой крышей возвышались две поворотные башни с 76-мм зенитками Лендера образца 1914 года, установленными на тумбовых лафетах. Длина стволов пушек составляла тридцать с половиной калибров, а их скорострельность достигала тридцати выстрелов в минуту. Максимальная дальность стрельбы превышала 11 км, а досягаемость по высоте – 6 км. Эти орудия могли стрелять любыми унитарными снарядами для трехдюймовых пушек образца 1902 года, но я предпочел запастись шрапнельными Ш-354П, содержащими 260 пуль диаметром 12,7 мм.

Со временем выяснилось, что я немного просчитался, и одного блиндированного поезда для полковой базы будет явно недостаточно. Люди, кони, запас продовольствия, походный арсенал. В каждый полк требовалось добавить по еще одному железнодорожному составу. Пришлось задействовать для изготовления теплушек еще и Сормовский завод в Нижнем Новгороде. Там же я договорился и о строительстве двух самоходных барж-авиаматок, каждая из которых рассчитывалась на четыре гидросамолета. Дело в том, что к тем четырем, которых мне выделил Щастный, добавилось еще столько же из Нижегородского авиаотряда.

Посетив Ковров, я договорился с Владимиром Григорьевичем Федоровым об изготовлении партии ружей-пулеметов его конструкции. С большим скрипом и существенно меньшей, чем планировал.

Дело обстояло таким образом. О существовании этого ружья-пулемета я впервые услышал, побывав на Сестрорецком оружейном заводе. Потом в Москве в ГАУ узнал, что в 1916 году на фронте было проведено испытание опытной партии. И о том, что Федоров, назначенный директором Ковровского завода, должен был приступить на нем к изготовлению этого ружья-пулемета. А мне как раз и требовалось что-то подобное, чтобы вооружить десантников флотилии бронекатеров. Уже на заводе выяснилось, что изготовление ружья-пулемета идет полукустарным методом, поэтому темпы очень малы, и в ближайшее время можно рассчитывать лишь на изготовление очередной опытной партии.

Между тем, ружье-пулемет представляло собой чрезвычайно интересную разработку. Внешне оно выглядело как обычная винтовка, скорее даже карабин, так как его длина составляла всего один метр и четыре с половиной сантиметра. Но имело магазин под двадцать пять арисаковских патронов калибром 6,5 мм. И могло выпустить их все одной очередью за две с половиной секунды. Можете себе представить пулемет «Максим», из которого можно стрелять, вскинув его к плечу? Я тоже не мог. А тут попробовал. Это было удивительно!

Я объяснил Владимиру Григорьевичу, что мне нужны его ружья-пулеметы для вооружения специально подготовленных десантников, которых бронекатера будут высаживать на берег во вражеском тылу. Они не смогут взять с собой станковые пулеметы, а вот ручные окажутся в этом случае как никогда кстати. И смогут в разы увеличить мощность огневого воздействия на противника.

В качестве одного из аргументов я пообещал Федорову, что в последующем составлю для Главного артиллерийского управления специальный отчет об эффективности ружей-пулеметов при использовании их специальными подразделениями, для которых в принципе они и должны предназначаться.

Договорились, что сейчас я заберу с собой одно ружье-пулемет, а в середине июля партию из двадцати.

Два носимых пулемета на отделение – это мощно. А одновременное действие десяти таких отделений при мощной артиллерийской поддержке с воды… Не представляю себе, кто сможет выдержать подобный удар. Но для этого надо было подготовить самих десантников. Я отобрал их из тех матросов, которых выделил Щастный. Брал наиболее крепких физически и по возможности с боевым опытом, полученным в наземных операциях. При отборе преимущество получали члены РСДРП. Одним из тех, кто воспользовался этим, оказался Володя Трибуц – совсем молодой парнишка (позже я узнал, что он, вступая в «Летучий» отряд Дыбенко, приписал себе два года). Вторым обстоятельством, из-за которого я обратил внимание на этого паренька, было наличие у него диплома фельдшера. Согласитесь, немаловажный плюс для подразделения, периодически действующего в отрыве от основных сил Корпуса.

Эти моряки тренировались отдельно от всего остального личного состава Корпуса по специально для них разработанной программе, включающей обучение скрытному перемещению, стрельбе в движении и из неудобных положений, метанию ножей и других подручных предметов, рукопашному бою, в том числе без оружия, ориентированию на местности и еще кое-чему, что может оказаться полезным для бойца специального назначения. В роли инструкторов выступали мои пластуны, которых я захватил с собой, перебираясь в Петроград из Финляндской Советской рабочей республики.

Между тем предоставленная нам пауза заканчивалась – обстановка на границах, да и внутри РСФСР стала быстро ухудшаться. В мае взбунтовался Чехословацкий корпус, оперативно взяв под контроль Сибирскую железную дорогу. Были захвачены Омск и Самара. В начале июня в Самаре был организован Комитет членов учредительного собрания (Комуч), армию которого вскоре возглавил Каппель, умудрившийся к этому времени взять Сызрань, а потом, объединившись с чехословацким отрядом, Симбирск, выбив оттуда «Железную» дивизию Гая Дмитриевича Гая. Чехословацкими войсками были взяты Кузнецк, Тюмень, Екатеринбург, Иркутск и Чита.

Краснов сформировал Донскую армию и попытался взять Царицын. Добровольческая армия Деникина вошла на Кубань.

Большая часть Черноморского флота (включая оба линкора-дредноута), ушедшая из Севастополя перед его занятием немцами в Новороссийск, была затоплена Михаилом Николаевичем Саблиным в Цемесской бухте. По совету начморси Щастного, это было сделано таким образом, чтобы потом можно было поднять эти корабли. В августе Новороссийск был захвачен белыми и интервентами. Это привело к тому, что РСФСР оказалась отрезана от Черного моря.

В мае в РСФСР была введена всеобщая воинская повинность. Началась мобилизация. Несколько позже Высший Военный Совет был преобразован в Реввоенсовет республики. Реввоенсоветы также были образованы и на фронтах. Петр Александрович Кобозев возглавил Реввоенсовет восточного фронта, командующим которым был назначен Иоаким Иоакимович Вацетис. Должность наркома путей сообщения Петр Александрович сохранил за собой. В Москве его замещал Владимир Иванович Невский. Иосиф Виссарионович Сталин возглавил реввоенсовет южного фронта, штаб которого находился в Царицыне.

Сибирская армия белых, изначально включающая в свой состав Ново-Николаевский полк и несколько добровольческих отрядов, быстро росла, и в августе 1918 года уже состояла из трех корпусов: Средне-Сибирского, Степного и Уральского, по две-три дивизии четырехполкового состава в каждом, уже перегнав по численности Чехословацкий корпус, насчитывающий в общей сложности около 35 тысяч человек. У Деникина к этому моменту под ружьем находилось примерно 40 тысяч человек и почти столько же бойцов числилось в Донской армии Краснова.

Средне-Сибирский корпус Пепеляева практически полностью состоял из добровольцев, при этом офицеров в нем было почти в полтора раза больше, чем солдат. Степной корпус, в котором преобладали казаки, состоял из офицеров примерно на четверть.

Народная армия Комуча, действиями которой руководил Генерального штаба подполковник Владимир Оскарович Каппель, была невелика по сравнению с этими многотысячными воинскими объединениями. Более того, она была примерно вдвое меньше противостоящих ей Первой армии Михаила Николаевича Тухачевского, насчитывающей семь тысяч штыков, и казанской группировки Иоакима Иоакимовича Вацетиса численностью в шесть тысяч красноармейцев, два бронепоезда и шесть вооруженных пароходов. Тем не менее наиболее опасной в дальнейшем оказалась именно она. В Сибирской армии белых насчитывалось более пятидесяти генералов, но самым коварным и непредсказуемым противником Советской власти оказался тридцатипятилетний подполковник Народной армии Комуча, разбивший под Сызранью Пензенскую пехотную дивизию Яна Петровича Гайлита и выгнавший из Симбирска «Железную» дивизию Гая Дмитриевича Гая.

Когда во время очередного визита в Москву я заглянул к Шапошникову, чтобы обсудить с ним варианты дальнейшего развития событий, Борис прямо заявил, что Бог любит Троицу, и в самое ближайшее время Генерального штаба подполковник Каппель пересчитает зубы еще какому-нибудь нашему военачальнику.

К концу июля формирование моего корпуса еще не было до конца завершено, но я уже начал переброску входящих в него частей и соединений поближе к предполагаемому театру военных действий.

Дивизион из четырех выделенных Щастным миноносцев («Прыткий», «Прочный», «Ретивый» и «Поражающий») я погнал своим ходом в Нижний Новгород. Кораблям предстояло подняться по Неве в Ладожское озеро, пересечь его и по реке Свирь выйти Мариинскую систему. Пройти по обводному Онежскому каналу, выходящему в реку Вытегра, немного выше места ее впадения в Онежское озеро. После Вытегры надо было пройти по шлюзам Мариинского канала через водораздел и дальше вниз по реке Ковже до Белого озера и оттуда по реке Шекстне до впадения ее в Волгу у Рыбинска. А дальше всего-ничего – какие-то три сотни километров вниз по течению, и вот он, Нижний Новгород. Спустя три недели все четыре миноносца добрались до места назначения, где их уже поджидали два дивизиона бронекатеров, перевезенных туда по железной дороге.

Теперь требовалось переправить туда же эскадрилью летающих лодок М-9, на которых были установлены доработанные инженером Григоровичем 37-мм пушки Гочкинса. Казалось бы, просто заправились да полетели. Ан нет. Тут все было намного сложнее. Расстояние от Петрограда до Нижнего Новгорода составляет почти 900 км. Это если по прямой. А фактически при ориентировании по железным дорогам и населенным пунктам значительно больше. При этом практическая дальность полета этого отнюдь не маленького самолета не превышает 450 км. Это в лучшем случае, когда ветер не мешает. И сесть для дозаправки он в поле не может. Ему акваторию подавай. Желательно просторную. И железнодорожная станция там должна быть поблизости, чтобы оперативно подвезти топливо.

Покумекав над картами, мы выбрали следующий маршрут. Первая посадка для дозаправки будет на озере Ильмень, на берегу которого стоит Господин Великий Новгород. Это 170 километров. Можно за два часа долететь. Там заправиться, немножко передохнуть и второй перелет до Твери с посадкой на Волгу. 332 километра по прямой. Это уже близко к предельной дистанции, но мимо Волги трудно промахнуться. Примерно три с половиной часа лету. И хватит этого на первый день. Значит, ночевка в Твери. Дальше курс на озеро Неро на окраине Ростова. Не того, который папа, а ближнего. 220 километров – это около двух часов лета. Нормально, если не промахнешься. Дозаправка, отдых и последний 300-километровый перелет до Нижнего Новгорода. Примерно три часа полета.

Плюс был в том, что все самолеты снабжены радиостанциями. Минусов кроме нелюбви морских летчиков к полетам над сушей вроде бы не предвиделось. Экипаж каждой летающей лодки состоял из трех человек. Стрелок, летчик и радист-наблюдатель, который при необходимости может и бомбами покидаться. Или из пулемета пострелять в задней полусфере.

Все четыре самолета долетели до Нижнего Новгорода без происшествий.

Перед тем как начать выдвижение основных сил Корпуса, я слетал в Москву, чтобы согласовать этот вопрос с Бонч-Бруевичем. Собрались опять на Пречистенке в Оперативном отделе Народного комиссариата по военным делам. В прежнем составе: мы с Бонч-Бруевичем и Борис Шапошников. Нам нужно было определить место, где будут располагаться штаб и основные силы механизированного корпуса. Поскольку на данный момент было еще непонятно, где именно придется действовать, я предложил выбрать такое место, которое окажется примерно равноудалено от вероятных театров военных действий и одновременно позволит наладить регулярное снабжение войск провиантом. И это однозначно должна быть не Москва.

В Финляндии я разместил свой штаб в Таммерфорсе, представлявшем собой немаленький фабричный город, в котором собирались в узел железнодорожные пути разных направлений. И это впоследствии сыграло немаловажную роль в повышении оперативности войсковых операций. Что-то подобное надо было подобрать и сейчас.

Рассмотрев несколько вариантов, мы остановились на Арзамасе – небольшом городке, где от Московско-Казанской железной дороги отделялись два ответвления: на Нижний Новгород и Пензу. И, соответственно, имелись сразу две железнодорожных станции: Арзамас-1 и Арзамас-2. Обе находились не в городской черте, а за ее пределами, и располагали изрядным количеством запасных путей, где можно было разместить эшелоны корпуса. Их не хватит, конечно, для того чтобы поставить там все эшелоны, но этот недостаток можно было быстро ликвидировать – места рядом хватало.

Кроме этого, ветка, идущая на Пензу, пересекалась с Московско-Самарской железной дорогой, проехав по которой, можно было в Инзе свернуть на Симбирск. А, добравшись по этой ветке до Пензы, продолжить путь по Моршанско-Сызранской железной дороге. В общем, удобно во всех отношениях. Единственный недостаток – отсутствие аэродрома – был устраним.

Договорились, что я начинаю выдвижение в Арзамас сначала одной дивизии своего корпуса, потом, по мере окончания формирования, за ней последует вторая. Первое время Корпус будет находиться в резерве, не участвуя в боевых действиях, а потом при возникновении настоятельной необходимости нанесет мощный опрокидывающий удар.

Потом я пожаловался Михаилу Дмитриевичу, что так и не подобрал командира для второй дивизии. Со многими беседовал, но все не то. Либо слабак, либо звезд с неба не хватает. А бывает, что все при нем, но поговоришь немного – и чувствуешь, нет, ненадежный, подведет в трудную минуту.

– Кого-то под стать себе ищешь? – поддел меня Бонч-Бруевич. – Чтобы понимал с полуслова и не подвел в трудную минуту? Такие все при деле давно. Но ради тебя так уж и быть, от сердца оторву. Боря, позови.

Шапошников вышел из кабинета и через пару минут вернулся в сопровождении худощавого мужчины примерно моих лет. Чисто выбритое лицо, твердая линия рта, брови вразлет, серые, внимательные глаза, светлые, аккуратно расчесанные на левый пробор волосы. Что-то знакомое в лице. Я его определенно знал когда-то. Поднапрягся и вспомнил фамилию – Лазаревич. Белорус. Учился в Императорской академии Генерального штаба одновременно со мной, но на курс младше. И очень хорошо учился. Помню, что отец у него оружейник. А вот имя из головы вылетело.

– Володя?

– Я, Миша, я. Давно не виделись.

– Семь лет минуло. А кажется, что полжизни. Ты сильно изменился, Володя, заматерел.

– Да и ты уже не мальчик. Наслышан от Бориса о твоих подвигах. И про Корпус знаю. Закончил формировать?

– Почти. Мне комдив нужен на вторую дивизию. И начальник штаба. Пойдешь?

– Пойду. Какую именно из этих должностей ты хочешь мне предложить?

– А ты где после академии послужить успел и чем занимался?

– В основном по штабам. Дивизионном, корпусном, три месяца в Генштабе. Последняя должность – выборный начальник штаба 18-го армейского корпуса. А заниматься всем приходилось, начиная от разведки. Я, как и ты, специальный курс окончил. И вплоть до штаб-офицера по авиации Особой армии. Семь орденов заработал, включая Святого Георгия четвертой степени.

– У меня тоже семь, – сказал я, но покосился на грудь, где алел орден Красного Знамени, и спохватился: – Нет! Уже восемь. И тоже Святой Георгий четвертой степени. Полковника успел получить?

– Нет, не сподобился. Мне подполковника только в 1917 году присвоили.

– А мне полковника. Так что как старший по званию приказываю: будешь исполнять сразу обе должности. И комдива-два, и начальника штаба корпуса. Комдив-один у меня тоже бывший подполковник. Григорий Викторович Булацель. Он к нам пришел из пограничной стражи. Воевал с японцами и немцами. В моей дивизии был командиром полка. В том числе и выборным. Приедешь – я вас познакомлю. Тебе долго нужно будет сдавать дела?

– Завтра сдаст и вечером поедет в Петроград, – ответил за Лазаревича Бонч-Бруевич. – Так что будет у вас несколько дней для того, чтобы ввести Владимира Саламановича в курс дел.

Вернувшись в Петроград, я сформировал и отправил в Арзамас поезд с тремя саперными ротами и бригадой путейских рабочих, в состав которого кроме пассажирских вагонов вошли десять платформ с рельсами и шпалами, а также вагон с крепежом и шанцевыми инструментами.

Спустя неделю началась переброска в Арзамас первой механизированной дивизии. График движения поездов был согласован с Владимиром Ивановичем Невским, замещающим Кобозева на посту наркома путей сообщения. Полки отправлялись с Московского вокзала поочередно, по одному в сутки. Каждый из них включал в свой состав бронедрезину, двигающуюся впереди, и четыре поезда: ударный бронепоезд, состоящий из бронированного паровоза серии Тк3 и трех броневагонов, двух блиндированных эшелонов по двадцать теплушек в каждом и технического поезда почти такой же длины, в котором вагоны чередовались с платформами.

Согласовать совместное движение бронедрезины и четырех разномастных составов, общая длина которых без учета промежутков превышала полтора километра, было нетривиальной задачей. В каждый момент времени скорость составов менялась: последующий начинал нагонять тот, который двигался впереди или, наоборот, отставал от него. При небольших промежутках между поездами это грозило столкновением в случае непредвиденной остановки (тормозной путь разогнавшегося поезда измерялся в километрах), а чрезмерно большие промежутки были чреваты диверсиями на мостах, переездах и полустанках.

Для того чтобы максимально снизить подобные риски, поезда стыковались по два. Бронепоезд с первым из блиндированных эшелонов базы, а технический поезд со вторым. При этом каждый из объединенных составов тянули оба паровоза. Между двумя тандемными поездами поддерживалась дистанция в полтора-два километра. О непредвиденных остановках передний паровоз извещал остальные серией частых коротких гудков, а о необходимости ускориться – двумя протяжными. Бронедрезина, на которую возлагалось отслеживание и устранение возможных препятствий, двигалась на два-три километра впереди бронепоезда.

Улетая в Арзамас, я оставил за себя в качестве комиссара по военным делам Северной области Бориса Позерна, Муханова – на хозяйстве в Пехотных курсах, а обеспечить доукомплектование и отправку второй дивизии поручил ее новому начальнику – Владимиру Саламановичу Лазаревичу.

Осмотрев хозяйство Булацеля и объекты, на которых трудились саперы и путейцы, я раздал необходимые указания, переночевал в штабном поезде и с самого утра улетел с Кроуном на ознакомление с театром предстоящих военных действий. Карта – это, конечно, хорошо, но увидеть все сверху, при необходимости снижаясь до высоты птичьего полета, согласитесь, совсем другое дело. Мы побывали в Нижнем Новгороде, Казани, Пензе, Кузнецке, Инзе. Я пообщался с командующим Восточным фронтом Иоакимом Иоакимовичем Вацетисом, командующим Первой армией Михаилом Михайловичем Тухачевским – 25-летним бывшим подпоручиком, подающим большие надежды, и с Евгением Михайловичем Венедиктовым, бывшим штабс-капитаном, командующим Второй армией, по сути, представлявшей собой бригаду, включающую 5-й и 6-й Заамурские кавалерийские полки, артиллерийскую батарею и несколько отрядов екатеринославских рабочих.

Вернувшись в Арзамас, я направил поезд с путейскими рабочими и саперами на станцию Шихраны, чтобы смонтировать там несколько запасных железнодорожных путей и выровнять посадочную полосу для самолетов. По окончании этих работ им следовало заняться тем же самым в Инзе и Кузнецке.