Глава 13. Отряд барона фон Бранденштейна

До Гельсингфорса мы добрались только вечером. Сейчас можно было особенно не торопиться, и я предоставил красногвардейцам возможность немного отдохнуть, помыться и переночевать в казармах Гельсингфорсской Красной гвардии. А сам направился на встречу с Уполномоченным по иностранным делам – Юрием Карловичем Сиролой. Надо было срочно решить важный внешнеполитический вопрос. Правительство Финляндской социалистической рабочей республики должно каким-то образом отреагировать на вероломное нападение Германии, по возможности, не вмешивая в это дело Российскую Социалистическую Республику.

Сирола потащил меня к Маннеру, пригласив заодно и Куусинена. В результате длительного обсуждения на свет появился текст ноты протеста, которую Куусинен взялся разослать в редакции крупнейших европейских и американских газет: «Всем, всем, всем. В качестве представителей власти свободного финского народа мы заявляем свой решительный протест против вероломного нападения Германии на Финляндскую социалистическую рабочую республику. Мы уверены, что рабочее движение и просвещенное общественное мнение Европы и Америки осудит это нападение и окажет сильную моральную поддержку финляндской демократии в ее борьбе за свободу и независимость. Председатель правительства Финляндской советской рабочей республики Куллерово Ахиллес Маннер».

Мы понимали, что эта нота, по сути, является «фиговым листочком», но какую-никакую волну она просто обязана поднять. А мы в дальнейшем будем эту волну всемерно поддерживать.

Когда совещание закончилось, я зашел к Хаапалайнену, чтобы обсудить с ним совместные действия по ликвидации отряда Бранденштейна. Мог бы и не заходить. Ээро Эрович опять находился в состоянии крайней степени изумления. Ну как же, немцев разбили! Как такое событие не отметить?

Нет, я все понимаю: старый партиец, опытный профсоюзный работник, организатор революции. Но ему же лечиться нужно, и чем скорее, тем лучше. Нельзя его больше терпеть на посту главнокомандующего. С Али-Бабой я уже разговаривал об этом. Толку ноль. Теперь надо будет поговорить с Тайми.

А с генерал-майором Бранденштейном придется самому что-то решать. Но прежде надо посмотреть, куда он направится. Я зашел на телеграф и отправил телеграмму Муханову с просьбой прислать мне утром Кроуна. Пусть садится прямо на Сенатской площади. Там места вполне достаточно.

Подумав, отправил еще одну телеграмму. В Москву Ленину. Проинформировал его об уничтожении немецкого линкора и Балтийской дивизии.

Утром я поступил просто: вывел на Сенатскую площадь роту красногвардейцев и расставил их, оцепив посадочную площадку. Дождавшись посадки самолета и предупредив ротного, что при нашем возвращении через пару часов эту процедуру нужно будет повторить, я переобулся, натянув привезенные Кроуном унты, сменил фуражку на летный шлем и, замотав шею шарфом, полез в кабину.

Пропеллер раскрутился, превратившись в сияющий круг, самолет ходко пробежался по брусчатке и взмыл в воздух.

Мы набрали высоту и полетели на восток на некотором расстоянии от береговой линии. На подлете к Порвоо увидели подразделения дивизии Аалтонена на марше. От Ловисы их отделяло больше 50 километров. Сегодня точно не дойдут. А вот кавалеристов Бранденштейна мы так и не увидели. Скорее всего, Черский не соврал – барон повел свою бригаду на север, к Лахти. Его цель – железная дорога. Для очистки совести прошли над Ловисским заливом. Все корабли были на месте: пароходы и эсминцы в порту у причалов, а линкор снаружи на якоре. Ну правильно, в порт ему с его осадкой не пройти, вот и кукует на траверзе Валко.

Людей вокруг почти не наблюдалось, но вдоль уходящего на север железнодорожного полотна протянулся четко видимый след, оставленный большим кавалерийским отрядом. Мы полетели вдоль этого следа и вскоре имели честь лицезреть сам отряд. Навскидку около трех тысяч всадников, примерно пятьсот самокатчиков и две артиллерийские батареи на конной тяге. Не так уж много. Полагаю, что с этим отрядом Тайми справится самостоятельно. Но ценой больших потерь, разумеется. Поэтому нужно будет ему помочь.

Судя по темпам продвижения растянувшегося отряда, его авангард может выйти к железной дороге, идущей от Выборга к Лахти, уже сегодня к вечеру.

Мы долетели до нее и повернули в сторону Выборга. А вот и Тайми. Бронепоезд и два эшелона с красногвардейцами. Медленно ползут. Но до темноты всяко должны успеть.

Мы высмотрели все, что мне требовалось. Теперь можно возвращаться в Гельсингфорс. Я прокричал об этом Роману, он кивнул и заложил плавный вираж, разворачивая самолет в юго-западном направлении.

Совершив посадку на Сенатской площади Гельсингфорса, я отправил Кроуна обратно в Таммерфорс и развил бурную деятельность. К блиндированному поезду вновь прицепили платформы с шестидюймовками, загрузили в него отдохнувших красногвардейцев Эйно Рахьи и еще до полудня выехали на северо-восток – к Лахти. В прежнем порядке: бронепоезд «Красногвардеец», влекомая небольшим паровозом платформа с мортирой, блиндированный поезд.

Спустя три с половиной часа мы въехали в Лахти – один из крупных городов Финляндской Республики, являющийся административным центром провинции Пяйят-Хяме и железнодорожным узлом, в котором сходились пути четырех направлений. Захватив этот город, население которого составляло почти семь тысяч человек, Бранденштейн убил бы сразу несколько зайцев. Но не успел, мы добрались до города раньше. Здесь пока еще было тихо. Я разослал дозоры по окраинам, разрешив всем остальным отдыхать, но далеко от вокзала не отлучаться. По моим прикидкам, передовые дозоры немцев должны были добраться до города ближе к вечеру.

Немного не угадал. Бранденштейн не дошел до Лахти около двадцати километров, встретившись с Тайми на железнодорожной станции Уусикюля. Но так даже лучше. Не будет жертв среди некомбатантов.

Услышав доносящуюся с востока канонаду, я дал команду на отправление. Мы проехали два километра до развилки, на которой железнодорожный путь раздваивался. Бронепоезд и платформа с мортирой свернули на путь, уходящий на юг в сторону Ловисы, а блиндированный поезд с полком Эйно Рахьи и батареей шестидюймовок проследовал дальше к станции Уусикюля. Но перед этим я снял с него и пересадил на бронепоезд одну роту красногвардейцев. Тесно им будет, конечно, в железных коробках, но в тесноте, да не в обиде. Тем более что ехать нам не очень долго.

Вначале, пока силы сражающихся были примерно равными, красногвардейцы, поддержанные огнем трехдюймовых зениток бронепоезда «Путиловцы», легко сдерживали атаки кавалеристов генерал-майора Бранденштейна. Но по мере подхода все новых и новых немецких подразделений бойцам Тайми становилось значительно тяжелее. Вскоре немцы имели уже двойной перевес в численности. А когда они развернули и пустили в дело две батареи полевых орудий, финнам стало совсем туго. Но они тем не менее продолжали держаться.

Засадный полк Эйно Рахьи, неожиданно для обеих сторон ударивший по кавалеристам Бранденштейна с западного фланга сразу же после залпа, произведенного по немецким батареям шестидюймовыми гаубицами, быстро решил исход сражения. Рисунок боя, грозившего перед этим перейти в затяжную фазу, оказался неотвратимо сломлен. Уцелевший костяк отряда, бросив на произвол судьбы артиллеристов, самокатчиков и своих обезлошадевших товарищей, конно ретировался на юг. Их беспорядочное бегство продолжалось до озера Пюхя Ярви, на берегу которого кавалькада уже в сумерках напоролась на бронепоезд «Красногвардеец», встретивший ее интенсивным артиллерийско-пулеметным огнем.

Конники рванули восточнее, но лед озера оказался сильно подтаявшим. Он шел трещинами, проседал и ломался под копытами испуганно ржавших лошадей. Этот путь отступления оказался заказан. Тех, кто пытался скрыться в небольших рощицах, встречали ружейным огнем засевшие там красногвардейцы. А с севера и запада набегали частые цепи очень злых бойцов из Гельсингфорсской и Таммерфорсской дивизий. Бой был закончен еще до темноты. В плен сдались всего около семисот человек, среди которых многие были ранены.

Барон Отто Фрейхерр фон Бранденштейн был убит близким разрывом фугасного шестидюймового снаряда около станции Уусикюля еще до начала ретирады его отряда.

Допросив пленных офицеров, мы с Тайми и Рахьей провели краткое совещание, совместив его с поздним ужином. Договорились, что Тайми завтра займется похоронами убитых немцев, а потом отвезет раненых и погибших красногвардейцев, а также всех пленных немцев в Гельсингфорс, а мы с Рахьей прямо сейчас отправимся в Ловисе, чтобы добраться туда еще до рассвета. Мне очень хотелось разобраться с еще одним немецким линкором – «Вестфаленом», название которого я выяснил в ходе допроса пленных офицеров. Вряд ли у меня в дальнейшем еще раз появится такая возможность. А заодно можно пострелять и по эсминцам. Больно уж удачно они там в порту пристроились. Чем не цель для шестидюймовок?

Потом отвел Адольфа Петровича в сторону, чтобы поделиться своими соображениями насчет Хаапалайнена. Тайми согласился с тем, что дальше терпеть подобное уже невместно, и пообещал вынести этот вопрос на ближайшее заседание правительства.

Уже практически завершив разговор, Тайми придержал меня за руку и спросил:

– Михаил, ты не торопишься? Дался тебе этот линкор. Может, немножко подождать, и немцы сами уйдут?

– Так я потому и тороплюсь, что боюсь не успеть до их ухода. Ты знаешь, куда они пойдут отсюда? Я полагаю, что в Гельсингфорс. А там у Щастного осталась только всякая мелочевка. Все большие корабли уже ушли. Представляешь, что он там натворит, если даже просто обстреляет город с дальней дистанции? Нет, его надо брать здесь и сейчас сонного, пока пары не развел!

– Может, ты и прав. Что, и Али-Бабу не дождешься?

– А чем он мне поможет? Его дивизия идет налегке, без артиллерии.

– Хорошо, начинай прямо с утра. Только поосторожнее там. И людей предупреди, чтобы попрятались.

– Предупрежу, разумеется.

– Ладно, поезжайте. Удачи тебе! А тут я сам разберусь.

Ночью особо не разгонишься, да и шуметь не следовало, поэтому мы добирались до Ловисы больше трех часов. Остановились у хутора Куггом, за несколько километров до порта, от которого нас прикрывала небольшая поросшая лесом возвышенность. Красногвардейцы организовано покинули вагоны и, стараясь не шуметь, вывели из вагонов лошадей и скатили с платформ шестидюймовые гаубицы. Это было непросто, так как каждое из орудий весило больше двух тонн, но справились. В первый раз артиллеристы долго мучились с их разгрузкой, но к сегодняшнему дню уже успели приноровиться. Потом спустили на землю по три зарядных ящика на каждое орудие – в этот раз я планировал стрелять много.

Изначально эти полевые гаубицы системы Шнейдера образца 1910 года предназначались для стрельбы с закрытых позиций по батареям, блиндажам и живой силе противника, но я рассудил, что их сорокакилограммовые фугасные гранаты будут весьма хороши и против стоящих у причалов эсминцев.

Орудия и зарядные ящики увезли за холм, возвышающийся на восточной стороне залива. А моя мортира могла передвигаться только по железной дороге, поэтому ее пришлось выдвинуть вперед, подкатив почти до самой городской черты. И даже в этом случае дистанция до линкора, стоящего на якорях на траверзе Валко, оказалась почти предельной. Железнодорожный путь шел и дальше до самого грузового причала, но, к сожалению, хорошо просматривался с места стоянки линкора. А здесь мы были укрыты от его наблюдателей небольшой, поросшей лесом возвышенностью.

Блиндированный поезд и бронепоезд отогнали подальше, укрыв в лесу, где их не сможет повредить ни один из снарядов, которыми разъяренные немцы будут садить по всем подозрительным направлениям. Туда же отправился и паровоз, притащивший сюда платформу с мортирой.

Расклад, при котором мортира бьет по линкору с севера на юг, пуская снаряды над стоянкой эсминцев, а батарея шестидюймовых гаубиц обстреливает их с восточного направления, должен в первый момент сбить немцев с толку. А потом, когда начнутся попадания, на линкоре вообще перестанут что-нибудь понимать.

Вот только городу в очередной раз достанется. Сначала в 1808 году Ловисе перепало от русских, потом в 1855 году ее снесла до основания англо-французская эскадра, сейчас пришли немцы. Поэтому в то время, когда мы готовили мортиру к стрельбе, красногвардейцы занимались эвакуацией немногочисленных оставшихся в городе жителей. Местные красногвардейцы, которых в Ловисе было меньше ста человек, рванули из города вместе с семьями сразу, как только в залив вошла немецкая эскадра. Потом, когда немцы занялись грабежами, город покинула большая часть горожан. Сейчас эвакуировали самых упертых. У финнов, к сожалению, к этой категории относится почти половина населения, поэтому не везде процесс проходил гладко. Но к утру успели вывести всех.

Закончив с эвакуацией населения, красногвардейцы приступили к выполнению второй, не менее важной задачи. Я подумал, что пароходы и ледокол нам в дальнейшем еще понадобятся, поэтому уничтожать их было бы весьма нерационально. А вот захватить целенькими…

Именно этим бойцы Эйно Рахьи и занялись перед самым рассветом. Собачья вахта – самое тяжелое время, когда ночь уже позади, накопилась усталость, голова непроизвольно свешивается на грудь, тело ищет, куда бы прислониться, чтобы можно было на секунду-другую смежить слипающиеся глаза. После этого часовой погружается в крепкий, здоровый сон, и его можно брать тепленьким. Знают об этой особенности организма практически все, но раз за разом продолжают наступать на одни и те же грабли. И если на военных кораблях некоторые часовые еще бодрствовали, то сугубо цивильные матросы пароходов бессовестно дрыхли практически в полном составе. Убивать их не стали: связали, заткнули кляпами рты и заперли в трюмах. Туда же отправили и весь командный состав. Аналогичным образом все прошло и на ледоколе. Теперь можно было приступать к выполнению основной задачи, ради которой, собственно, мы сюда и приехали.

В этот раз корректировка огня, как и на полуострове Гангут, осуществлялась по телефону. Очень удобное приспособление, в разы облегчающее работу артиллерии с закрытых позиций. И резко снижающее риск наблюдателей, которым теперь вовсе не обязательно было располагаться в прямой видимости артиллерийского расчета. Выбирай любое дерево, растущее где-нибудь в сторонке, из кроны которого просматривается стоянка вражеского корабля, устраивайся там со всеми удобствами и наблюдай в бинокль, периодически накручивая ручку телефона. Лишь бы длины провода хватило до артиллерийской позиции.

Я начал первым, сразу после того как смог на фоне светлеющего на юго-востоке неба рассмотреть в бинокль кончики мачт линкора. Мортира рявкнула, выплевывая высоко в небо фугасный боеприпас весом в четверть тонны. С каждым километром траектория полета снаряда клонилась к земле, а его скорость уменьшалась. В какой-то момент сила земного притяжения возобладала, и снаряд устремился вниз. В падении он быстро разгонялся до тех пор, пока не ударился о поверхность воды, ушел под нее и рванул, выбросив вверх столб воды в нескольких десятках метров от правого борта германского дредноута. Это было даже не накрытие. Просто внезапная побудка.

Первый залп батареи шестидюймовок тоже не достиг цели – снаряды легли с недолетом. Вторым залпом артиллеристы добились накрытия. Третий и все последующие были более точными и начали поражать цели. Стрелять артиллеристам шестидюймовых гаубиц было просто – снаряд весил всего 41 кг, поэтому его мог поднести и подать один человек. А попадать – сложнее, потому что отдача сдвигала орудие с места. И прицел надо было каждый раз выставлять заново.

Мне в этом плане было легче, так как мортира после выстрела оставалась на месте. А вот перезарядка… Сначала требовалось опустить ствол в горизонтальное положение. Потом вчетвером доставить к нему снаряд. Дослать его в ствол, загнать туда же картузы с порохом, закрыть затвор и долго вертеть штурвал, поднимая ствол в рабочее положение.

Второй выстрел мортиры прозвучал только после пятого залпа батареи. На этот раз получилось накрытие по левому борту. Всплеск окатил водой суетящиеся на палубе фигурки. Кого-то смыло за борт. Вилка! Следующий выстрел должен стать результативным. Так и произошло. Первое попадание в палубу в районе кормы! Снаряд взорвался уже внутри, что-то там разворотив. Из пробоины повалили клубы дыма.

На линкоре выбирали якоря и раскочегаривали котлы. Но это дело не быстрое. Четвертый снаряд пробил палубу в промежутке между труб, опрокинув одну из них набок. Вся средняя часть корабля окуталась паром. Потом было еще одно накрытие – столб воды взлетел к верхушкам мачт в непосредственной близости от правого борта.

Следующий выстрел оказался наиболее результативным: снаряд пробил палубу и разорвался в шестом водонепроницаемом отсеке. Взрыв снес переборки между тремя главными машинными отделениями, перебив там все вдребезги и пополам, что привело к выходу из строя всех трех паровых машин.

Теперь, потеряв способность двигаться, грозный линкор превратился в медленно дрейфующую мишень. Спустя несколько минут мишень стала неподвижной – корабль вынесло на более мелкое место, и он, набрав к этому времени несколько тысяч тонн воды, плотно сел днищем на грунт.

Все это время орудия «Вестфалена» вели стрельбу. Сначала по сопке, за которой пряталась батарея, потом по городу. Несколько тяжелых снарядов просвистело у меня над головой и разорвалось где-то в отдалении.

Вообще ситуация была предельно сюрреалистичной: одна снятая с вооружения одиннадцатидюймовая мортира вела бой против линкора, на вооружении которого имелось двенадцать морских орудий такого же калибра и столько же казематных пушек калибром в сто пятьдесят миллиметров. И мы его били, а он ничего не мог с нами поделать.

Эсминцы не стреляли. Их экипажи сбежали на берег сразу после первых попаданий шестидюймовых снарядов, даже не пытаясь развести пары и сняться с якоря. Это их не спасло, разумеется. На берегу немцев встречали меткие выстрелы красногвардейцев Эйно Рахьи.

Приведя эсминцы в абсолютно непотребное состояние, гаубицы переключились на линкор. Фатальных повреждений они ему нанести были не способны, но с дезорганизацией тушения пожаров и сеянием паники справились весьма успешно. Да и сами кое-что запалили.

Через некоторое время линкор горел уже весь, его орудия больше не стреляли, почти все шлюпки и катера оказались побитыми осколками, несколько уцелевших были спущены на воду и уже отчалили, сидя в воде по самый планширь, а проклятый корабль никак не хотел ни взрываться, ни тонуть.

Немцы строили очень прочные дредноуты. «Вестфален» начал крениться набок только после одиннадцатого попадания. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока не опрокинулся, явив миру свое необъятное брюхо и три огромных пятиметровых винта. В это брюхо мы всадили два последних остававшихся у нас снаряда. Линкор получил дифферент в корму и немного погрузился. Добивали его шестидюймовками, выкатив их для стрельбы прямой наводкой на грузовой причал в Валко.

Я сидел на причальном кнехте, смотрел, как тонет линкор, слушал радостные крики артиллеристов и размышлял. Это второй мой линкор за неделю. Весь российский флот пока не утопил ни одного немецкого дредноута. Английский, кстати, тоже ни одного. Их вообще пока еще не топили. А я сразу двух уделал. И совершенно не представляю, что теперь будет. Явятся мстить все шестнадцать немецких дредноутов, которые пока еще в строю? Или, наоборот, вообще забудут сюда дорогу? В принципе вероятность этих двух противоположных исходов примерно одинакова. Но в любом случае нельзя афишировать мое участие в этом деле. Да, я присутствовал, разумеется, но только в качестве наблюдателя. А заслуги разгрома интервентов принадлежат исключительно финской Красной гвардии. Именно так это должно быть подано в газетах и правительственных сообщениях. Вообще без указания наших с Борисом фамилий. Россия тут совершенно не при чем. Финны все сделали сами. Вот, кстати, бежит один из главных героев Финляндской социалистической народной республики.

– Поздравляю, товарищ Свечников, вы это сделали! – восторженно прокричал Эйно. – Вы разбили немцев и утопили их линкор!

– О чем вы, Эйно Абрамович? Немцев разбили вы с товарищем Тайми, а линкор – это целиком и полностью ваша заслуга. Это ведь вы командовали полком и батареей. А я просто при этом присутствовал. Вот посмотрите: ваши бойцы стреляют, а я сижу тут на причальной тумбе и смотрю на это, ни во что не вмешиваясь.

– Но как же так? Мы действовали в точном соответствии с вашими указаниями, линкор вы лично долбили своей мортирой, а мои артиллеристы его только добили.

– Дорогой мой товарищ Эйно, запомните, пожалуйста, и всем говорите, что я вам давал не указания, а советы. А мортира? Не было тут никакой мортиры! Вы все сделали сами. Это моя официальная позиция.

– Не хотите вмешивать Россию? – сообразил Эйно.

– Именно так. У нас с немцами мирный договор. Мы с ними больше не воюем. Все наши войска уже выведены. Флот тоже уходит из Гельсингфорса. А я тут присутствую как частное лицо. Мне ведь никто не может запретить давать вам советы. Это понятно?

– Понятно, Михаил Степанович. Так и будем действовать. Официально. А неофициально – огромное вам спасибо за ваши советы и действия, которых официально не было. Кстати, что вы сейчас мне посоветуете?

– Дать людям отдохнуть и дождаться Али-Бабу, я полагаю, что его дивизия уже на подходе. За это время нужно собрать трофейное оружие и амуницию, погрузить все на пароходы и похоронить погибших. Потом, когда со всем этим закончите, пусть Али-Баба берет с собой пленных и возвращается в Гельсингфорс морем, а вы поезжайте в Таммерфорс на поезде.

– Это понятно, а вы чем займетесь?

– А я уеду на бронепоезде прямо сегодня. И мортиру заберу. Которой тут не было. Мне нужно срочно попасть в Гельсингфорс.

В Лахти мы застали Тайми, который уже отправил один из своих эшелонов обратно в Выборг и как раз собирался выехать в Гельсингфорс на втором, почти полностью загруженном пленными немцами, а также ранеными и погибшими красногвардейцами. Их тела следовало передать родственникам.

Мы коротко переговорили. Я рассказал Адольфу Петровичу о полном успехе операции и согласовал с ним официальную версию, которую утром изложил Эйно. Потом спросил:

– Какие у вас планы в отношении пленных?

– Собственно, никаких. А что, есть конкретные предложения?

– Есть, – я выдержал небольшую паузу, после чего посвятил его в свою задумку.

– Сумасшедший план, – заявил Тайми, выслушав мои соображения.

– Достаточно сумасшедший, чтобы сработать?

– Даже с перебором. Насколько я знаю, никто так еще не делал.

– Мне тоже о подобном слышать не приходилось.

– Ты сейчас куда?

– Отгоню платформу и бронепоезд в Таммерфорс, раздам указания и потом на самолете прилечу в Гельсингфорс. Организуете мне посадочную площадку на Сенатской площади?

– Сделаем. Пора бы уже аэропорт построить.

– Этим тоже должен я заниматься?

– Нет, – усмехнулся Тайми. – Я сам отдам соответствующие распоряжения. Но это не быстро делается. А, приехав, я сразу обсужу твое предложение с Маннером. Заодно и насчет Хаапалайнена решим. Прилетишь – сразу подходи. Нужно будет обсудить все тонкости и нюансы, составить текст телеграммы.

– Договорились. Я в дороге это дело еще раз обмозгую.

До Рихимяки мы ехали вместе. Потом я свернул на северо-запад, а эшелон Тайми ушел на юг к Гельсингфорсу.

Добравшись до Таммерфорса, мы поставили бронепоезд в депо, а платформу с мортирой в специально закрепленную за ней тупиковую выгородку, где хранился запас снарядов и пороховых картузов. Я дал задание артиллеристам: почистить и смазать мортиру, а также договориться с железнодорожниками, чтобы они обслужили платформу. В ближайшее время она нам, скорее всего, не понадобится, но за будущее я сейчас не мог поручиться. Там может произойти все что угодно. Так что секретный козырь на запасном пути нам может в дальнейшем еще не раз понадобиться.

Потом я отправился в штаб к Муханову. Мы вместе пообедали. Из тарелок, горячей пищей, сидя за столом. Отвык я за последнее время от нормальных человеческих условий. За обедом я рассказал ему обо всех своих приключениях, выслушал доклад о проблемах и затруднениях. Часть вопросов решил самостоятельно, по остальным пообещал походатайствовать в Гельсингфорсе. Потом попросил найти Кроуна – пора было вылетать, чтобы успеть приземлиться засветло.

Долетели за два часа. На площади меня ждали. Я попросил откатить самолет в ангар и приставить к нему охрану. Роман отпросился у меня до утра, чтобы повидать своих товарищей. Сказал, что там и переночует. Я разрешил, разумеется. Флот перебирается в Кронштадт. Когда они теперь еще увидятся?

А сам направился к Маннеру. И застал там полный аншлаг – все стулья в его кабинете были заняты. Принесли еще один для меня, подвинулись, усадили. И попросили еще раз, уже от первого лица рассказать всем присутствующим о своем предложении, суть которого уже доложил Тайми.

– Хорошо, – согласился я. – Но тогда начну с политической обстановки, а потом уже перейду к конкретике. Устраивает?

– Конечно, устраивает, – ответил Куллерово Ахиллес. – Мы вас внимательно слушаем, Михаил Степанович.

– Обстановка в общих чертах сейчас такова. Германия, Австро-Венгрия, Османская империя и Болгария воюет с Францией и Англией. После того как Россия вышла из войны, к двум оставшимся странам Антанты примкнули США. Основные боевые действия на суше идут во Франции, где немцы давят французов и американцев. На море, наоборот, Англия теснит немцев. Первое время США в войне практически не участвовали, но сейчас начали проявлять активность, и немцам приходится туго. Подозреваю, что в конце концов немцы и австрийцы эту войну проиграют. Турок и болгар можно вообще не учитывать, без немцев они серьезной опасности не представляют. Но пока силы там примерно равные. В этих условиях Германия сумела выделить экспедиционный корпус для завоевания Финляндии. Мы его разбили и лишили Германию двух дредноутов.

– Трех, – поправил меня Маннер. – «Рейнланд» утонул, не дойдя до Ревеля. Об этом уже написали в газетах.

– Хорошо, пусть трех. И кайзер этим страшно недоволен. Что бы я сделал на его месте? Снимать войска с фронта – чревато. На это он вряд ли пойдет. А вот прислать сюда все остальные дредноуты (их у него на плаву осталось пятнадцать) и стереть с лица земли Гельсингфорс он может. Мы дали ему мощную пощечину, и, чтобы сохранить лицо, он должен ответить. А нам следует упредить это его действие и дать немцам возможность обойтись без сатисфакции.

– Принести извинения? – спросил Куусинен.

– Не совсем, Отто Вильгельмович, но, по сути, вы правы. В качестве жеста доброй воли мы готовы простить ему вероломное нападение, предложить мир и дать отступные.

– Деньги?

– Нет, у вас столько нет, а те, которые имеются, нужны будут самим. Но у вас есть больше двух тысяч пленных, с которыми вы не знаете что делать. Расстрелять? Не по-человечески, мы же с вами не варвары. Кормить и охранять? Больше двух тысяч человек? Вам это надо? Давайте вернем их кайзеру. Вместе с четырьмя большими пароходами, на которых в Ловису приплыл отряд Бранденштейна. Ледокол себе оставим, а пароходы вернем. Загрузив их пленными. Он их отправит на фронт, разумеется. Против Антанты. И пусть отправляет. После разгрома немцев англичане придут сюда. Значит, для нас с вами даже выгодно их немного ослабить. Как вам это предложение?

Выговорившись, я устало откинулся на спинку стула.

– Заслуживает внимания, – первым отреагировал Маннер. – Сама по себе идея чрезвычайно хороша, но только теоретически, потому что нет у нас никаких выходов на Вильгельма Второго. Как мы ему это предложение передадим и откуда о его решении узнаем?

Примерно такой реакции я от него ожидал. И был готов к ней.

– У меня есть выход на кайзера, – заявил я, подняв глаза на председателя Совета уполномоченных. – Прямой выход.

– Поясните, пожалуйста, – Маннер был не просто удивлен, тут скорее подошло бы русское выражение «ошарашен».

– Дело в том, что один из наших пленных – Ганс фон Чиршки и Бегендорф – пару лет назад был флигель-адъютантом Вильгельма Второго.

– Который из них? – переспросил Тайми.

– Это один и тот же человек. У этих аристократов все не как у людей. У нас двойные фамилии пишут через дефис, а у них каждый фон – это владелец какого-либо поместья. Семья Ганса владеет и Чиршки, и Бегендорфом.

– Допустим, что у бывшего флигельадъютанта есть каналы выхода на кайзера, – вступил в дискуссию Куусинен. – Но озаботится ли Вильгельм Второй его сообщением?

– Еще как озаботится, – моей уверенностью можно было забивать гвозди. – Его дядя, Генрих фон Чиршки и Бегендорфа, был у Вильгельма Второго министром иностранных дел и ближайшим сподвижником. Поэтому Кайзер обязательно прислушается к голосу его племянника.

– Это меняет дело, – согласился Маннер. – Давайте сформулируем наши предложения таким образом, чтобы их можно было передать по телеграфу.

– Лучше, наверное, по радиотелеграфу, – внес я небольшое уточнение. – У вас нет прямой телеграфной связи с Германией, а передавать текст через третьи страны – мягко говоря, нежелательно.

С моим уточнением согласились и перешли к обсуждению текста. Спустя полчаса я понял, что при таком количестве участников совещания процесс может затянуться очень надолго. И внес еще одно предложение:

– Давайте сейчас обойдемся без оттачивания формулировок. Набросаем вчерне основные позиции. А потом мы с Юрием Карловичем, – я переглянулся с Сиролой, – все это причешем и доведем до кондиции. Нам ведь все равно надо сначала дождаться возвращения дивизии Аалтонена, чтобы узнать точное количество пленных и составить их списки.

– Правильно, – подтвердил Сирола. Так и сделаем. Давайте заканчивать с этим и будем переходить к другим вопросам.

Большая часть остальных вопросов меня не касалась, но я внимательно слушал, чтобы иметь общее представление о сложившейся ситуации.

На этом заседании Ээро Хаапалайнена освободили от обязанностей уполномоченного по военным делам, оставив ему внутренние дела. Новым уполномоченным по военным делам стал Адольф Петрович Тайми, ранее исполнявший обязанности заместителя Ээро.

Потом перешли к обсуждению продовольственных вопросов. Население Финляндской социалистической рабочей республики составляло около трех миллионов человек. Зерна, выращиваемого на ее территории, хватало примерно на половину этого населения. Недостающую часть раньше завозили из России. Но сейчас ей самой его не хватало. Немцы оккупировали Украину, Западно-Сибирская добровольческая армия отрезала от страны Сибирь, а на оставшейся территории уже вовсю трудились продотряды, изымающие излишки зерна у сельского населения. С другой стороны, Финляндская Республика не испытывала дефицита в мясе и рыбе, в промышленных количествах производила масло и сыры.

Можно было бы организовать бартер, меняя это все на зерно, причем не только в России, но даже в соседней Швеции. Если бы мясо и рыба не являлись скоропортящимися продуктами. Вот если бы их можно было консервировать…

Тут я попросил слова и заявил, что не вижу с этим каких-либо проблем. В Петрограде, насколько я знал, имелось несколько консервных фабрик, которые сейчас не работали. Если вывезти хотя бы пару из них в Финляндскую Республику и организовать производство тушенки, в том числе и для армии, то ее можно будет очень выгодно менять на зерно. Разумеется, это дело не пары недель, но уже к середине лета производство вполне реально запустить на полную катушку. А пока имеет смысл организовать обмен на зерно бумаги и полотна собственного производства. А еще можно предложить для обмена паровозы. Сейчас их производство остановлено, но война заканчивается, и в самое ближайшее время часть рабочих можно будет вернуть на заводы и фабрики.

– Коров у нас немного, – подал голос Эверт Элоранта, уполномоченный по сельскому хозяйству. – Если их пустить на тушенку, то дети без молока останутся.

– А зачем коров резать? Коровы – это масло и сыр. А на консервы можно лосей пускать. Их у вас по лесам очень много бегает. А на севере, в Лапландии – олени. Копченую колбасу, кстати, можно прямо сейчас начинать делать для экспорта. Там вообще нет никаких сложностей. Собрать коптильню возле разделочного цеха и поставить бригаду рабочих во главе с матером. Тут не нужна большая фабрика. Вполне можно управиться с помощью сети артелей.

– Вы можете договориться в Петрограде по поводу консервных заводов? – спросил Оскари Токой, уполномоченный по продовольственным вопросам.

– Смогу. Но только предварительно. Насчет оплаты и перевозки вам нужно будет самим договариваться.

– А когда вы в Петроград собираетесь? – задал вопрос Маннер.

– Сразу, как только решим проблему с кайзером. Скорее всего, на следующей неделе. Только в связи с этим у меня имеется один технический вопрос. В Гельсингфорсе нет аэродрома, и я вынужден садиться и взлетать прямо тут, у вас под окнами на Сенатской площади. И дело тут не только во мне. Вам и самим нужны аэропланы, чтобы летать не только внутри страны, но и к соседям. Купить их, я думаю, можно в Швеции. И пилотов на первое время арендовать. Пока своих не обучите.

– Сделаем мы вам аэродром, – заявил Конста Эверт Линдквист, уполномоченный по делам транспорта. – Прямо завтра и начнем. Там только полоса и ангары нужны?

– Для начала хватит одной грунтовой полосы, ангара и склада с ГСМ. А потом желательно сделать рядом бетонную полосу и рулежные дорожки. Если зарядят дожди и грунтовку развезет, то самолет при посадке скапотирует.

– Что такое скапотирует? – поинтересовался Яло Петрович Кохонен, уполномоченный по финансовым вопросам.

– Это значит, что перекувырнется через кабину, сломав при этом пропеллер, и окончательно разрушится, уже проехавшись кверху колесами. Пилот и пассажир в этом случае обычно тоже гибнут.

– Тогда надо сразу делать бетонную!

– Сразу не нужно. Это долго, а взлетать и садиться мне надо в самое ближайшее время. Тем более что бетонную надо сразу рассчитывать на большой самолет. У «Ильи Муромца» длина разбега составляет 450 метров. И размах крыльев у него около 30 метров.

– Это сколько же грунта нужно перевезти, чтобы такую площадку выровнять?

– Много. Поэтому я и предлагаю сначала сделать обычную грунтовую полосу для маленького самолета, а потом уже заниматься большой бетонной. Кстати, среди пленных немцев имеется саперная рота почти полного состава. Можно их использовать для выравнивания каменистых возвышенностей, которые, скорее всего, окажутся на трассе большой полосы.

– Хорошая мысль, – согласился Тайми. Завтра организуем.

После окончания совещания Куусинен пригласил меня в гости: поужинать и переночевать. Познакомил с женой Саймой-Паулиной и представил мне своих пятерых детей. Трех сыновей – Эса, Хейкки, Танели и двух дочерей – Хертту и Рийкку. Старшая Хертта уже вовсю помогает отцу, а остальные пока еще маленькие.

Я сказал, что у меня трое – старший Володя ровесник Эсы, ему тоже одиннадцать, Нина на два года младше, а самый маленький Коля, ему всего пять, ровесник Танели. Решили, что в дальнейшем, когда война закончится, обязательно познакомим наших детей.

Ужин оказался достаточно простым, но плотным и обильным. Семья Отто Вильгельмовича в отличие от моей явно не голодала. Но и не шиковала, конечно. Выпили по чарке клюквенной настойки, потом Сайма-Паулина (она была старше мужа на восемь лет, но выглядела почти нашей ровесницей) заварила роскошный травяной чай. В общем, хорошо посидели и о многом переговорили.

Пароходы с дивизией Али-Бабы добрались до Гельсингфорса вскоре после полудня. Выпустив на берег красногвардейцев, мы занялись подсчетом пленных и составлением пофамильного списка. Вместе с теми, которые уже сидели в тюрьме Свеаборга, их оказалось 2116 человек. Меньше 10 % от списочного состава двух немецких отрядов.

Потом завели пароходы во внутреннюю гавань крепости и приступили к разгрузке наших трофеев, а также изрядных запасов, привезенных с собой отрядом Бранденштейна. Город, конечно, таким количеством не накормишь, но гарнизону крепости этого провианта хватит надолго. Даже с учетом того, что часть нужно будет отвезти гарнизонам фортов на островах Руссарэ и Эре. После того как в нашем распоряжении появился ледокол, который мы реквизировали у немцев, проблем со снабжением этих островов больше не предвидится. Оружия теперь вообще всем хватает, более того, пулеметные команды можно придавать не полкам, а батальонам.

Я послал разъездной катер на материк за Сиролой и, не дожидаясь его возвращения, отправил Эйно Рахью с двумя красногвардейцами за немецким полковником, предварительно проинструктировав о дальнейшем поведении. В глазах немца организаторами возвращения пленных должны были выглядеть представители финского правительства и Красной гвардии. А я буду играть роль переводчика. С Сиролой мы этот вопрос обсудили еще утром. Юрия Карловича такой расклад вполне устраивал. Между собой мы будем общаться исключительно на финском языке, который немецкий аристократ вообще не понимает, а немцу я стану «переводить» то, что сам сочту нужным.

Передачи мы решили вести с флотской радиостанции Свеаборга. Она мощнее городской, радист будет держать язык за зубами, да и немца не придется никуда перевозить.

Перед началом радиоконтакта мы подробно объяснили Гансу, что именно от него требуется. Сирола молол на финском какую-то бессмысленную белиберду, я делал вид, что перевожу его слова не немецкий, фактически объясняя, что, для чего и в какой последовательности тот должен делать, чтобы живым и невредимым вернуться в Германию. Фон Чиршки и Бегендорфа проникся и попросил перевести, что все понял и готов сделать все возможное и невозможное. Я перевел на этот раз дословно. Эйно осклабился и похлопал немца по плечу. Юрий Карлович разразился длинной и абсолютно бессмысленной тирадой.

Я «перевел» Гансу, что министра иностранных дел финского правительства это устраивает, и попросил составить текст первой радиограммы для кого-нибудь из свиты Вильгельма Второго. Немец потребовал бумагу и карандаш, после чего, немного подумав, написал текст пространного сообщения. После моего перевода Юрий Карлович благожелательно кивнул, сопроводив свой жест парой «фраз» на финском. Я отдал листок радисту (мы специально подобрали унтер-офицера, знавшего немецкий и нужные частоты), и тот застучал ключом, отправляя радиограмму в эфир.

Почти сразу из Германии пришел ответ, подтверждающий получение радиограммы и содержащий просьбу подождать на связи. Я перевел его Юрию Карловичу и Рахье.

Ожидание затянулось. Радиограмма, подписанная немецким чиновником, пришла только через полтора часа. Насколько я понял, в ней содержались контрольные вопросы. Немцы, прежде чем беспокоить кайзера, выясняли, действительно ли с ними связался именно полковник фон Чиршки и Бегендорфа. Ганс составил ответ, снабдив его фактами, известными только ему. А мы с Сиролой добавили, что в радиоцентре присутствует министр иностранных дел Финляндской социалистической рабочей республики, у которого имеется предложение для кайзера Германии.

На этот раз ответ пришел почти сразу и был предельно краток: «Высылайте текст». Сирола положил перед радистом доработанное нами и уже переведенное мной на немецкий язык послание Финляндского правительства. Если исключить из него дипломатические экивоки и красивости, то суть сводилась к следующему: «Правительство Финляндской социалистической рабочей республики раздосадовано произошедшим инцидентом, так как придерживается нейтралитета и не входит в коалицию ни с одной из стран, участвующих в войне против Германии и ее союзников. Являясь суверенным, хотя пока и не признанным ни одной страной, кроме Российской Республики, государством, она не потерпит на своей территории войск Антанты и готова к мирному добрососедскому взаимодействию с Германией. В качестве подтверждения своих намерений и в качестве жеста доброй воли Финляндская социалистическая рабочая республика готова в одностороннем порядке и без каких-либо предварительных условий переправить в Германию 2116 немецких офицеров, унтер-офицеров и рядовых, добровольно сдавшихся в плен, а также вернуть все четыре уцелевших в сражении парохода вместе с их командами. Председатель Совета уполномоченных Финляндской социалистической рабочей республики Куллерово Ахиллес Маннер, уполномоченный по иностранным делам Финляндской социалистической рабочей республики Юрий Карлович Сирола».

Радист передал сообщение, и в радиоцентре установилась тишина. Спустя несколько минут немцы ответили: «Благодарю за сотрудничество. Решение Вильгельма Второго, императора Германского, короля Прусского, маркграфа Бранденбургского, бургграфа Нюрнбергского, графа Гогенцоллерна, сюзерена и первого герцога Силезии, а также графа Глаца, великого герцога Нижнерейнского и Позенского, герцога Саксонского, Вестфальского и Энгерского, Померанского, Люнебургского, Шлезвигского и Гольштейнского, Магдебургского, Бременского, Гельдернского, Клевского, Юлихского и Бергского, а также Вендена и Кассубена, Кроссена, Лауэнбурга, Мекленбурга, ландграфа Гессенского и Тюрингского, маркграфа Верхнего и Нижнего Лаузица, принца Оранского, князя Рюгена, Восточного Фрисланда, Падерборна, Пирмонта, Хальберштадта, Мюнстера, Миндена, Оснабрюка, Хильдесхейма, Вердена, Камина, Фульды, Нассау и Мерса, владетельного графа Хеннеберга, графа Марки и Равенсберга, Хохенштейна, Текленбурга и Лингена, Мансфельда, Зигмарингена и Ферингена, сеньор Франкфурта и прочая будет отправлено вам завтра в это же время.

Я добросовестно перевел на финский язык текст, включая полное титулование кайзера.

– Отлично, – заявил Юрий Карлович. Рыбка клюнула. Сейчас этого в камеру, – он кивнул в сторону Ганса, – а мы с вами, товарищи, переговорим где-нибудь без свидетелей.

Когда немца увели, я строго предупредил радиста о том, что о произошедшем тут не должна узнать ни одна живая душа. После этого мы втроем поднялись на свежий воздух.

Наверху действительно было свежо. Даже слишком. Пришлось отойти за угол казармы, укрывшись за ней от резких порывов ветра. У нас на Дону уже пашут, наверно, а тут еще снег лежит.

– Когда весна придет? – спросил я у Эйно, щурясь от солнца, внезапно появившегося в разрыве туч.

– Уже совсем скоро, – уверенно заявил финн, подставляя лицо под солнечные лучи. – Неделя, максимум две, и снег сойдет. Лед на озерах будет держаться дольше, до самого мая. Но он уже сейчас рыхлый, провалиться можно запросто. Надо поскорее добивать белых в Карелии, и можно будет распустить Красную гвардию. Немцы ведь больше не придут?

– Немцы, может, и не придут, но свято место пусто не бывает. Англичане явятся или французы. Шведы, после того как мы под орех разделали немцев, вряд ли сунутся, а эти могут запросто. Поэтому распускать Красную гвардию я бы вам пока не советовал. Сократить – другое дело. И сформировать на ее основе постоянную армию. Небольшую, но крепкую, мобильную и хорошо обученную. Я рекомендую вам открыть при Гельсингфорсском университете военный факультет и готовить там собственных командиров. А также нужны три школы: кавалерийская, пулеметная и артиллерийская. Преподавателей для них я вам подыщу.

– А немцы точно не придут? – спросил Сирола. – Получилось у нас?

– Вроде бы получилось. Завтра узнаем. Но подозреваю, что в любом случае паузу мы себе обеспечили. Просто так немцы сейчас не должны полезть. Потому что не понимают, что именно тут произошло. Вот дождутся возвращения пленных, допросят их, более или менее восстановят картину, но непонятки все равно останутся. И, скорее всего, кайзер отступится. Не так уж ему важно приписать к своему титулованию еще одно княжество. А когда ему основательно прищемят хвост во Франции да в Северном море накидает Англия, Вильгельму Второму вообще не до вас станет. Так что рекомендую побыстрее налаживать отношения со Швецией. Вам нужно заключить с ней хоть какой-нибудь договор. Тогда сразу и торговля пойдет, а за ней все остальное подтянется. Страна, признанная двумя соседями – это уже не изгой.

– А вы, Михаил Степанович, нас бросите?

– Нет, не брошу. Я с вашей республикой уже сроднился. Но на некоторое время покину. Тут я уже не особо нужен, а в России сейчас очень сложная обстановка. Да и семья у меня там. Поэтому сейчас слетаю на недельку, решу все вопросы, а потом вернусь за своими добровольцами.

– Всех заберете?

– Нет, разумеется. Если кто выразит желание остаться, это их дело. Насильно никого не потащу. Ладно, пошли на катер. Завтра у нас еще будет время поговорить.

На следующий день мы опять собрались в радиоцентре Свеаборга. Но в этот раз уже без Ганса. Теперь, когда контакт был налажен, его присутствие больше не требовалось.

Радиограмма из Берлина пришла в условленное время. Ее текст был краток: «Отправляйте пароходы в Данциг. Нейтральный статус принят к сведению. Статс-секретарь иностранных дел Германской империи Рихард фон Кюльман».

Вот так просто и обыденно. Признавать республику и устанавливать с ней дипломатические отношения немцы не будут. Слишком много чести. Их вполне устраивает нейтральный статус страны. А торговать можно ведь и через Швецию. Меня такой ответ вполне устраивал, о чем я не преминул тут же сообщить Юрию Карловичу. Тот, немного посомневавшись, в конце концов согласился, что ждать большего было бы глупо.

В ответной радиограмме, адресованной Кюльману, мы сообщили, что отправление пароходов будет осуществлено завтра утром.

Сирола отправился на катере в Гельсингфорс, чтобы сообщить Маннеру об успехе нашей миссии. Эйно Рахья занялся организацией погрузки на пароходы пленных, в том числе имеющих ранения, которых нужно было разместить в более приличных условиях, а также продовольствия для всей этой оравы из расчета по две кормежки в течение двух суток.

А я остался в радиоцентре. Мне надо было отправить еще несколько радиограмм. Первую – в Москву Ленину. В ней я сообщил, что германская интервенция закончилась полным провалом, экспедиционный корпус разбит, эскадра в составе трех дредноутов, легкого крейсера и трех эсминцев уничтожена, все пленные возвращены Германии, которая признала нейтральный статус Финляндской социалистической рабочей республики. И пообещал, что все подробности сообщу лично.

Потом отправил радиограммы Пересвету на Руссарэ и Боровскому на Эре, сообщив, что с германской интервенцией покончено и через несколько дней за ними придет ледокол. Обоим сообщил, что на островах нужно будет оставить небольшие финские гарнизоны, в число которых желательно включить тех русских добровольцев, которые изъявят желание еще некоторое время послужить Финляндской Республике, чтобы подготовить себе смену. Дополнительно сообщил, что на ледоколе на острова будут направлены провиант и денежные выплаты для обоих гарнизонов. И попросил подполковников, чтобы после возвращения в Гельсингфорс они разместились у бывшего контр-адмирала Александра Павловича Зеленого, которого Щастный оставил в городе за старшего, и дождались там моего возвращения из Петрограда.

Вскоре пришла ответная радиограмма из Москвы. Ленин поблагодарил меня за действия, способствовавшие сохранению Финляндской социалистической рабочей республики, и рекомендовал по пути в Москву задержаться на несколько дней в Петрограде, чтобы пообщаться с руководством города и оценить сложившуюся там обстановку. Пообещал предупредить о моем приезде Зиновьева.

Я ответил, что вылечу в Петроград завтра утром. И направился к Зеленому. С Александром Петровичем мы были знакомы уже давно. Не сдружились, но симпатизировали друг другу и поддерживали ровные рабочие отношения.

В этот раз я начал разговор с вопроса:

– Александр Павлович, вы сильно торопитесь в Кронштадт?

– Да, в принципе, не так, чтобы очень. Голодно там сейчас и тесно, по моей специализации дел не предвидится. А что, есть какое-то другое предложение?

– Есть, как не быть? Затем к вам и пожаловал.

– Заинтриговали, Михаил Степанович, извольте объяснится.

– Суть моего предложения сводится к тому, чтобы вы не возвращались в Кронштадт в мае, а задержались тут как минимум до зимы, а лучше годика на полтора.

– В каком качестве?

– В качестве начальника морских сил Финляндской социалистической народной республики. Официально будете числиться советником по морским делам.

– А как на это посмотрят Щастный и Подвойский?

– Исключительно положительно посмотрят. Потому что получат соответствующее указание от Владимира Ильича.

– Он уже принял такое решение?

– Нет, конечно. Мы с ним об этом вообще еще не разговаривали. Сначала мне нужно ваше согласие.

– Я-то не возражаю. Заманчивое предложение. Только ведь нет пока у Финляндской Республики никаких морских сил.

– Насчет никаких – тут вы слегка ошибаетесь. На сегодня имеется только один ледокол, отбитый нами у немцев. А еще в Ханко и Або затоплены плавбаза и четыре подводных лодки, а также несколько других кораблей. Очень аккуратно затопленных. Через пару месяцев, когда вода потеплеет, их нужно будет не менее аккуратно поднять и привести в работоспособное состояние. Да и у вас тут скопилось много всякой мелочевки, которую не имеет ни малейшего смысла уводить в Кронштадт – вы правы, там скоро станет очень тесно. А еще есть три действующих форта: Свеаборг, Руссарэ и Эре, а также почти десяток заброшенных, которые можно привести в порядок.

– Все равно это капля в море.

– Не такая уж капля. Гарнизон Руссарэ уничтожил два немецких дредноута и легкий крейсер. И это мы еще мины не использовали.

– Два дредноута, это весьма серьезный аргумент. Убедили.

– А еще я договорюсь с Щастным, чтобы тут оставили минный заградитель «Нарова» и пару тральщиков. Ну и «Рысь», естественно. Зачем ее куда-то тащить? Тут починим, здесь и работать будет.

– Я согласен, Михаил Степанович. А кого ждать будем? Немцев или?

– Скорее всего, или. Наших бывших союзников.

– Понятно. Тут наши мысли сходятся. А с немцами вы договорились?

– На данный момент – да. Но они в дальнейшем могут и передумать. У меня к вам еще один вопрос. Плавучие краны у вас тут имеются?

– Этого добра хватает. В Гельсингфорсе имеются два стотонных плавкрана, паровой пятидесятитонный и маленький деревянный на триста пудов. Еще два плавкрана есть в Або: пятидесятитонный и тридцатипятитонный. Вы их хотите для судоподъема использовать?

– Не только. У меня в Ловисском заливе лежат на мелководье шесть двухорудийных башен с сорокапятикалиберными одиннадцатидюймовками. И на камнях у мыса Гангут еще три с двенадцатидюймовками. Они все обгоревшие, конечно, но, полагаю, что это не страшно.

– Весьма заманчиво. Демонтировать, достать и перевезти я их смогу, а вот монтировать – это, мягко говоря, не мой профиль.

– Для этого у меня как раз есть специалист – Пересвет Борис Михайлович. Это он, кстати, два дредноута порешил. С одним, правда, я ему немного пособил.

– Знаю такого. Это он на Моонзундской позиции двенадцатидюймовки ставил. А почему двенадцатидюймовых башен только три?

– Каюсь, моя вина. Я две погнул немножко. Ремонту не подлежат. Золотой снаряд.

– В пороховой погреб главного калибра засадили?

– В два сразу. Одиннадцатидюймовым фугасом.

– Достойно! Весьма достойно, Михаил Степанович. А откуда на мысе Гангут одиннадцатидюймовка?

– Я мортиру на железнодорожную платформу поставил. Только об этом не нужно распространяться. Пусть немцы гадают, что тут у нас за вундервафля, которая дредноуты как орехи щелкает.

– Все, доконали старика, остаюсь.

– Какой же вы, старик, Александр Павлович? Вам ведь, наверно, и пятидесяти еще нет.

– В августе сорок шесть будет. Еще послужу.

– Вот и славно. Я утром вылетаю в Петроград, а потом в Москву к Ленину. Там обо всем и договорюсь. А для вас имеется первое задание. Завтра с утра мы отправляем немецких пленных в Данциг. Как только пароходы уйдут из зоны видимости, вам нужно будет отправить ледокол к островам Руссарэ и Эре. Туда он доставит деньги и провиант для гарнизонов, а назад должен привезти часть наших добровольцев и двух подполковников: Пересвета и Боровского. Разместите их тут на несколько дней до моего возвращения. Я обоих уже предупредил об этом.

– Не беспокойтесь, Михаил Степанович, сделаю.