Глава XII. «Культурная революция является движением за чистку партии в небывалых масштабах»

Разгром хунвейбинов не означал прекращения революционной деятельности. В ноябре 1967 года шанхайская газета «Вэньхуй бао» опубликовала серию статей, в которых разъяснялась необходимость чистки партии в небывалых масштабах, что должно было привести к тотальному ее обновлению. Ни один член партии, сколь высоко ни было его положение, не смог бы избежать этой «обновляющей» чистки, но к тому времени деятельность всех гражданских партийных организаций, начиная с Политбюро ЦК КПК и заканчивая местными комитетами, была прекращена, а их члены оказались в «подвешенном» состоянии. За разрушением должно было последовать созидание, поскольку Мао Цзэдуну были нужны эффективно работающие партийные органы (уже без тех, кто был несогласен с его политикой). В октябре 1967 года Мао объявил о предстоящем «восстановлении» партии и созыве запланированного на первую половину 1969 года IX партийного съезда. К съезду следовало подготовиться – произвести окончательную чистку партийных рядов, исключавшую появление хоть какой-то оппозиции Председателю Мао. Большинство несогласных с его курсом уже лишилось партийных билетов и должностей, но Мао хотел быть уверенным в своем торжестве на все сто процентов, поэтому и объявил чистку партии в небывалых масштабах.

В 1966 году, практически одновременно с Группой по делам культурной революции при ЦК КПК, была создана Центральная комиссия (группа) по рассмотрению особых дел во главе с Кан Шэном. «Комиссия по рассмотрению особых дел была ужасным, крайне вредоносным органом… – вспоминал после своего освобождения Ван Ли. – Она обладала неограниченными полномочиями и ни перед кем не отчитывалась. Комиссия могла исключить из партии любого, кого сочла нужным, имела право отправлять людей в тюрьму и даже назначала им срок заключения, руководствуясь при этом прихотями отдельных лиц [из числа своих членов]».

В состав Центральной комиссии входила бо́льшая часть членов Группы по делам культурной революции при ЦК КПК, а также Чжоу Эньлай, жена Линь Бяо Е Цюнь и Ван Дунсин, главный телохранитель Мао Цзэдуна и председатель Центрального бюро безопасности КПК. Ведущую роль в Комиссии, как и в Группе по делам культурной революции, играла Цзян Цин. По сути, Центральная комиссия по рассмотрению особых дел была подразделением Группы по делам культурной революции, предназначенным для очищения партийных рядов от противников Мао Цзэдуна. К осени 1967 года Комиссия разбухла настолько, что ее пришлось разделить на Первое и Второе бюро. Первое бюро занималось рассмотрением дел гражданских лиц, а Второе бюро рассматривало дела военнослужащих. В 1968 году под руководством Се Фучжи было создано Третье бюро, занимавшееся заговорами… Центральная комиссия по рассмотрению особых дел была официально распущена в декабре 1978 года решением III пленума ЦК КПК одиннадцатого созыва. Последним делом, рассмотренным Комиссией, стало дело «Банды четырех», суд над которой начался в конце 1980 года, – вклад Комиссии ограничился лишь анализом этого дела.

Наряду с Центральной комиссией Комиссии по рассмотрению особых дел создавались на местах, где они действовали в связке с местными Группами по делам культурной революции. Основным резервом для восполнения партийных рядов служили революционные бунтари, не запятнавшие себя избыточным радикализмом. Однако «восстановление» партии не ограничивалось одной лишь чисткой ее рядов. Следовало пересмотреть основной партийный документ – Устав, принятый на VIII съезде КПК в сентябре 1956 года. Под влиянием состоявшегося в феврале того же года XX съезда КПСС делегаты VIII съезда большинством голосов изъяли из Устава упоминание о руководящей роли идей Мао Цзэдуна и провозгласили идеологической основой КПК марксизм-ленинизм. Теперь эту «ошибку» надлежало исправить.

Примечательной особенностью IX съезда КПК стал порядок выдвижения делегатов. Вопреки действовавшему Уставу, делегаты съезда не избирались на местах, а выдвигались активистами культурной революции, которые заседали в революционных комитетах, пришедших на смену разгромленным партийным органам. Такой подход должен был обеспечить единогласную поддержку всех предложений, выдвинутых на съезде.

6 ноября 1967 года в газете «Жэньминь жибао», журнале «Хунци» и органе Военного совета ЦК КПК газете «Цзефанцзюнь бао» была опубликована программная статья под названием «Вперед по пути, открытому и проложенному Октябрьской социалистической революцией!». Статья была приурочена к пятидесятой годовщине Октябрьской революции, но смысл ее заключался в провозглашении выдвинутой Мао Цзэдуном «теории продолжения революции при диктатуре пролетариата», которая подводила идеологическую платформу под происходившие в стране события. Продолжение революции было необходимо для предотвращения реставрации капитализма в социалистическом Китае. Новая теория была очень удобной, поскольку под «реставрацию капитализма» можно было подогнать все что угодно. Льстецы поспешили объявить ее «третьей вехой в истории марксизма» (первой вехой стало создание марксизма, а второй – Октябрьская революция, установившая в России социалистический строй).

31 декабря 1967 года в тех же ведущих изданиях было объявлено, что одной из стратегических задач будущего года является «упорядочение партийных организаций» в рамках усиления партийного строительства. Суть «упорядочения» выражалась в замене старых партийных комитетов на новые революционные, первый из которых был создан в Шанхае. Мао не хотел сохранять прежние партийные структуры по двум причинам. Во-первых, ему нужно было наглядно продемонстрировать обществу революционные перемены, а во-вторых, разрушить старое и создать на его месте новое всегда удобнее, чем кропотливо очищать старые структуры от нежелательных элементов.

Чистка партийных рядов требовала новых критериев, позволявших отличать хороших коммунистов от плохих. Определение хорошего члена партии было дано 13 января 1968 года в столичной газете «Бэйцзин жибао», органе Пекинского комитета КПК. Разумеется, главным критерием стала «безграничная преданность Председателю Мао». Обратите внимание – не идеям Председателя Мао, не делу Председателя Мао, а лично Председателю Мао.

Создание революционных комитетов проходило в обстановке противоборства старого и нового. Цзаофани и уцелевшие после разгрома хунвейбины по-прежнему оставались движущей силой культурной революции, основным инструментом для проведения чисток. Правда, сейчас им не давала развернуться в полную силу армия, контролировавшая порядок на местах, но тем не менее стычки между бунтарями и «старыми кадрами» наблюдались повсеместно, так же как и противоборство между разными группировками бунтарей, которые уже не были столь многочисленными, как прежде. Тем не менее к середине 1968 года революционные комитеты были созданы в двадцати одной провинции.

Первое заседание Пекинского революциооного комитета. 1967

Революционные комитеты сосредоточили в своих руках всю власть на местах, как партийную, так и административную, но пользоваться ею зачастую не могли, поскольку члены комитетов проводили все время в бесполезных дискуссиях и спорах. Комитеты составлялись и из бунтарей, и из прошедших чистку кадровых партработников, и из военных, то есть – из людей с разными взглядами и разными целями. Целью первых было продолжение революционного бунта, для военных на первом месте стоял порядок, а партработники стремились реабилитировать своих товарищей, опираясь на слова Мао, который сказал, что «большинство кадровых работников хорошие или относительно хорошие». Возвращая в строй тех, кто прошел через горнило чисток, старые партийцы надеялись обеспечить себе при поддержке военных большинство и вытеснить из комитетов бунтарей, от которых не было реальной пользы. Разумеется, прокатившаяся по стране волна реабилитации раскаявшихся партийцев не могла не насторожить Мао Цзэдуна.

В марте 1968 года вышла очередная указующая статья под названием «Революционный комитет – это хорошо». Статья призывала к «революционизации» недавно созданных революционных комитетов, то есть – к чистке классовых рядов внутри них. Указание противоречило элементарной логике, поскольку в революционные комитеты входили те, кого нельзя было упрекнуть в контрреволюционности, но указания Председателя Мао не подвергались анализу. Сказано – значит, надо сделать!

Новая чистка классовых рядов была направлена против бывших партработников, оказавшихся в составе революционных комитетов… Давайте отвлечемся ненадолго от высокой политики и посмотрим, что творилось на земле. Второй год хаоса, выспренно названного Великой пролетарской культурной революцией, подходил к концу. Все это время китайцы не столько занимались своими привычными делами, сколько митинговали, критиковали, каялись и сражались с идейными врагами. Дефицит продовольствия и товаров первой необходимости стал критическим. Повсюду царила разруха. И вот вместо того, чтобы наконец-то начать налаживать жизнь, людям пришлось заняться чисткой органов власти, которые только-только были созданы…

Образцовым руководством для проводящих чистки стал отчет члена Группы по делам культурной революции Яо Вэньюаня «О работе военно-контрольного комитета в деле мобилизации масс на борьбу против врагов в Пекинской типографии Синьхуа», опубликованный в мае 1968 года. Информационное агентство «Синьхуа», которое было официальным правительственным рупором, подверглось кардинальной чистке в самом начале культурной революции, а после постоянно «дочищалось», но тем не менее и весной 1968 года там нашлось множество врагов. Отчет Яо настолько понравился Мао Цзэдуну, что тот распорядился распространить его по всей стране, дабы революционные массы перенимали прогрессивный столичный опыт.

Попытки реабилитации старых партийных кадров были объявлены «правым течением по пересмотру дел». Слово «правый» в данном контексте означало «контрреволюционный», стало быть, репрессии распространялись не только на реабилитированных, но и на тех, кто голосовал за их реабилитацию. Гонения на партийцев способствовали активизации бунтарей, которые решили, что в сложившейся обстановке у них получится захватить власть в революционных комитетах. Все вернулось на круги своя – бунтари снова начали объединяться в крупные группировки, выяснять отношения между собой и нападать на военных. Создавалось впечатление, что хунвейбины и цзаофани непобедимы, и люди уже не осмеливались выступать против них, чтобы не быть причисленными к правым элементам. Противостоять бунтарям могла только армия. Ситуация обычно разворачивалась следующим образом: бунтари устраивали чистку, затем некоторое время грызлись между собой, после чего солдаты приводили их в чувство. Однако армия не всегда и не везде была способна быстро навести порядок. Так, например, в провинции Гуанси к середине 1968 года обстановка обострилась настолько, что приняла характер масштабной гражданской войны. 3 июля 1968 года ЦК КПК принял «Уведомление о положении в Гуанси», а тремя неделями позже было принято схожее «Уведомление о положении в Шэньси».

В Пекине хунвейбины тоже «подняли голову». 28 июля 1968 года Мао Цзэдун, Линь Бяо, Чжоу Эньлай, Се Фучжи, Цзян Цин, Чэнь Бода и Кан Шэн встретились с лидерами студентов-хунвейбинов, среди которых были уже упомянутые Не Юаньцзы и Куай Дафу. Мао потребовал от бунтарей полного и немедленного повиновения. «Сегодня все недовольны вашими действиями, – сказал он. – Недовольны рабочие, недовольны крестьяне, недовольны военные и все гражданское население. Даже некоторые из тех, кто поддерживает нашу борьбу, тоже недовольны. Вы оторвались от рабочих, крестьян, военных, гражданских лиц и большинства учащихся… Мы обращаемся ко всей стране и предупреждаем, что тот, кто станет нарушать порядок, нападать на армию, убивать людей и поджигать дома, будет считаться преступником… Вы сделали то, что от вас требовалось, теперь пора вернуться к учебе».

Мао приказал направить в те учебные заведения, где были сильны позиции бунтарей, команды по пропаганде, состоявшие из военных и сознательных рабочих. Задачей команд было восстановление учебного процесса, прерванного двумя годами ранее. По сути, команды по пропаганде были крупными силовыми отрядами, жестко подавлявшими любое сопротивление. Если рабочие группы, в свое время направленные в учебные заведения Лю Шаоци, состояли из нескольких десятков человек, то счет членов команд шел на тысячи. О том, как сильно вышли из повиновения недавно укрощенные бунтари, можно составить мнение на примере университета Цинхуа, где тридцатитысячная команда наводила порядок на протяжении трех недель! Председатель Мао остался так доволен действиями бойцов этой команды, что преподнес им в подарок плоды манго, полученные от министра иностранных дел Пакистана Мияна Аршада Хуссейна…

«Манго, бесценный дар, который Великий кормчий, Председатель Мао лично вручил представителям Группы рабочих и крестьян по пропаганде идей Мао Цзэдуна в столице Китая»

История с плодами манго, которые в Китае тогда были диковинкой, стала одним из наиболее ярких примеров всеобщего помешательства как проявления культа личности Мао Цзэдуна. Мао подарил рабочим манго, желая отблагодарить их за старания по наведению порядка в Цинхуа, а также для того, чтобы подчеркнуть ведущую роль рабочего класса (времена изменились, и теперь ключевым стал лозунг «Рабочий класс должен руководить всем»). Но разве могли члены команды просто съесть дар Председателя Мао, олицетворяющий его уважение к рабочему классу, новой движущей силе культурной революции? Конечно же нет! Плоды манго следовало сохранить и поклоняться им, как святыне. Ради обеспечения сохранности плоды помещали в формалин или обмазывали тонким слоем воска, но эти меры не могли предотвратить порчи – под воском плоды гнили, а в формалине съеживались и меняли цвет… А ведь дар Председателя Мао хотелось увидеть рабочим всей страны. Выход нашелся быстро – на фабриках начали массово изготавливать искусственные плоды манго из пластика, резины, воска и даже картона. Эти муляжи рассылались по стране и помещались на специальные алтари, рядом с портретом Мао. Крестьяне приходили в города издалека только ради того, чтобы увидеть дар председателя Мао… Поэты и писатели воспевали манго в своих произведениях: «Глядя на золотое манго, вижу Великого кормчего Мао Цзэдуна! Снова и снова прикасаюсь к манго, ощущая идущее от него тепло».

«В громкоговорителях заводского радиовещания зазвучал твердый и звонкий голос женщины-диктора:

– Экстренное сообщение! Экстренное сообщение! Высочайшие указания: “Себе – ничего, народу – всё!”, “Древнее – на службу современности, иноземное – на службу Китаю”. Всем товарищам революционным рабочим и служащим завода собраться в девять часов утра перед Стеной большой критики у заводских ворот для встречи манго, присланного из Пекина рабочему классу нашего города великим вождем, председателем Мао. Обратить внимание на следующее: во-первых, у каждого должна быть бесценная “красная книжечка” и на груди – значок с изображением кормчего; во-вторых, все должны быть опрятно одеты, брать с собой сумки и рюкзаки запрещается; в-третьих, необходимо повысить бдительность, всячески предотвращать подрывную деятельность классового врага; лица, находящиеся под надзором диктатуры, должны быть переведены из отделов и цехов и немедленно сосредоточены в помещении малой столовой…

На улицах гремели гонги и барабаны, дружно трещали хлопушки, колонны встречающих манго одна за другой выплескивались из улиц и переулков и непрерывным потоком устремлялись к вокзалу. Примерно на расстоянии одного ли от железнодорожной станции движение колонн застопорилось, привокзальная площадь превратилась в море из десятков тысяч притиснутых одна к другой голов, в лес вздымающихся знамен и флагов… Но вот красные знамена выстроились полукругом, пришли в движение две колонны по бокам – и автомашина с манго двинулась в путь. Росту старый Пань был небольшого, он отыскал обломок кирпича и встал на него, чтобы хоть что-нибудь увидеть.

Впереди шествовал сверкающий медными трубами оркестр, исполнявший одну из “Цитат” и твердо печатавший шаг. За ним шагали десятки знаменосцев внушительного роста из городского партийного комитета с красными знаменами и флагами. Далее следовали руководители города, и среди них, в самом центре, глава городского ревкома.

Он то расточал стоявшим по обе стороны улицы массам благосклонные улыбки и кивки, то, насупив брови, казался вдруг сурово непреклонным и холодным как лед…

Чаоэнь только было собрался еще откусить от пампушки, как толпа вдруг с шумом хлынула к западным воротам, их открыли, чтобы как можно больше людей смогли увидеть манго. Старого Паня стиснули, оторвали от земли и дотащили чуть не до самого навеса, где уже находился бесценный плод. Пампушки из рук у него выбили, флажок порвали – зато он увидел манго. Оно покоилось на столе, установленном в самом центре навеса, предназначенного для принесения манго дани благоговейного уважения. Над ним висел портрет вождя, а по обе стороны от него – многочисленные пожелания вечного долголетия. В стеклянном ящичке кубической формы лежал плод соломенного цвета.

“Что-то вроде желтоватой неспелой дыни”, – подумал про себя Пань Чаоэнь, разглядывая манго, но вслух свою мысль высказать не посмел. Кое-кто из собравшихся вокруг вытащил цитатник и с поклоном салютовал им манго. У других были слезы на глазах, а ноги подрагивали, словно они собирались встать на колени. А какой-то тип, и без того высоченного роста, старательно вытягивал шею, с шумом вбирая в себя воздух».

Писатель Ли Чжунь, отрывок из рассказа которого вы только что прочли, родился в 1928 году и приобрел известность вскоре после образования КНР. Он был свидетелем культурной революции, которому удалось пережить это сложное время относительно благополучно. Рассказ «Манго» был написан Ли Чжунем в 1980 году, во время всеобщего переосмысления печального опыта культурной революции.

Кстати говоря, с настоящими плодами манго, когда они начинали портиться, поступали весьма рачительно – их варили в воде, а отвар раздавали передовым рабочим, ведь дар Председателя Мао нельзя было выбросить на помойку. До сих пор в Китае манго считают целебным плодом, обладающим множеством полезных свойств, правда, в наши дни манго доступно всем – один цзинь стоит порядка десяти юаней.

Для «перевоспитания» кадровых работников были учреждены особые школы, называвшиеся «Школами кадров 7 мая». Относительно происхождения этого названия существует два мнения. Согласно первому, оно связано с директивой Мао Цзэдуна от 7 мая 1966 года, в которой впервые прозвучала идея создания подобных школ. Согласно второму, название произошло от даты открытия первой школы, начавшей работу 7 мая 1968 года. По замыслу Мао, занятия физическим трудом должны были сблизить кадровых работников с народом, от которого те в свое время оторвались. В «Школах 7 мая» официально практиковали систему «трех третей», согласно которой треть рабочего времени должна была отводиться физическому труду, треть – изучению основ маоизма и еще одна треть – организационным вопросам, но на самом деле бо́льшую часть времени перевоспитуемые занимались физическим трудом. Условия содержания были спартанскими, питание – скудным, а выработку требовали большую, так что многие умирали от изнеможения, не успев перевоспитаться.

Мао Цзэдун и Линь Бяо на первомайских торжествах. 1967

7 сентября 1968 года на площади Тяньаньмэнь состоялся митинг, посвященный «решающей победе культурной революции» – завершению создания революционных комитетов по всей стране. С речами на митинге выступили Чжоу Эньлай и Цзян Цин. Вскоре после этого митинга, с 13 по 30 октября, прошел расширенный пленум ЦК КПК восьмого созыва, на котором был исключен из партии «изменник, провокатор и штрейкбрехер» Лю Шаоци. Также на пленуме был принят проект нового Устава КПК и проведена подготовка к созыву IX съезда КПК. Суть этой подготовки заключалась в одобрении курса Мао Цзэдуна и деятельности Группы по делам культурной революции при ЦК КПК. Мао в своем выступлении на пленуме заявил, что «Великая пролетарская культурная революция является абсолютно необходимой и крайне своевременной мерой, направленной на укрепление диктатуры пролетариата в рамках дальнейшего строительства социализма и предотвращения реставрации капитализма». Кто бы рискнул усомниться в этом?

Решением пленума Линь Бяо был назначен единственным заместителем Мао Цзэдуна. Будучи почти на четверть века моложе Мао, Линь имел весомые шансы пережить его и стать новым Великим кормчим, но судьба распорядилась иначе…