Глава 21. Сделайте это, и критика не сможет вас ранить

Однажды я брал интервью у генерал-майора Смедли Батлера, прозванного за свой взгляд Буравчиком. Еще его называли «морпехом-дьяволом». Батлера считали самым ярким и лихим командующим морской пехотой США.

По его словам, в молодости ему очень хотелось стать популярным; он мечтал производить на всех хорошее впечатление. В те дни малейшая критика обижала его и причиняла боль. Но он признался, что тридцать лет в морской пехоте закалили его.

«Меня бранили и оскорбляли, – сказал он, – обзывали подлецом, змеей и скунсом. Поносили за непрофессионализм. Меня называли всеми возможными сочетаниями непечатных слов в английском языке. Волновало ли это меня? Ха! Сейчас, слыша, как меня ругают, я даже головы не поворачиваю, чтобы посмотреть, кто говорит».

Может быть, старый Буравчик Батлер отличался чрезмерной толстокожестью, но ясно одно: большинство из нас слишком серьезно воспринимают тычки и пинки, которыми нас награждают. Помню, как много лет назад один репортер из «Нью-Йорк Сан» побывал на демонстрационной встрече моих образовательных курсов для взрослых и написал пасквиль на меня и мою работу. Разозлился ли я? Я воспринял пасквиль как личное оскорбление. Я позвонил Гиллу Ходжесу, председателю исполнительного комитета «Сан», и потребовал, чтобы он опубликовал статью, в которой бы излагались факты, а не насмешки. Я решил подобрать наказание, достойное преступления.

Теперь мне стыдно из-за того, как я себя вел. Я понимаю: половина из тех, кто покупал газету, даже не видел статьи. Половина из тех, кто ее читал, отнесся к ней как к источнику невинного веселья. Половина тех, кто злорадствовал, забыли о статье через несколько недель.

Теперь я понимаю, что никто не думает о нас с вами и не заботится о том, что о нас говорят. Все думают о себе – до завтрака, после завтрака и так далее до десяти минут первого ночи. Их бы куда больше встревожила их собственная легкая головная боль, чем известие о нашей смерти.

Даже если нас обманывают, высмеивают и продают наши самые близкие друзья, даже если кто-то из них всаживает нам нож в спину, давайте не будем упиваться жалостью к себе. Вместо того напомним себе, что то же самое произошло с Иисусом. Один из Его двенадцати самых близких друзей предал его за взятку, которая в переводе на наши современные деньги равняется примерно 19 долларам. Еще один из Его двенадцати самых близких друзей открыто отрекся от Иисуса, как только Он попал в беду, и трижды заявил, что не знает его. Один из шести! Вот что случилось с Иисусом. С какой стати нам с вами ожидать лучшего отношения?

Много лет назад я обнаружил: хотя я не в состоянии удержать других от несправедливой критики, я могу сделать кое-что бесконечно более важное. Я могу решить, позволять несправедливым обвинениям задевать меня или нет.

Буду откровенен: я не призываю не обращать внимания на любую критику. Совсем нет. Я говорю о том, чтобы не обращать внимания только на несправедливую критику. Однажды я спросил Элеонору Рузвельт, как она относится к несправедливой критике, а ее, как известно, много несправедливо критиковали. У нее, вероятно, больше пылких друзей и больше ожесточенных врагов, чем у любой другой женщины, которая когда-либо жила в Белом доме.

Она сказала, что в юности она была болезненно застенчивой и всегда прислушивалась к тому, «что скажут люди». Она так боялась критики, что однажды попросила совета у своей тетки, сестры Теодора Рузвельта. Она сказала: «Тетя Бай, я хочу сделать то-то и то-то. Но я боюсь, что меня будут критиковать».

Сестра Тедди Рузвельта посмотрела ей в глаза и ответила: «Никогда не беспокойся из-за того, что говорят люди, если ты в глубине души понимаешь, что ты права».

По словам Элеоноры Рузвельт, тот совет поддерживал и укреплял ее даже много лет спустя, когда она оказалась в Белом доме. Она сказала: единственный способ, каким можно избежать любой критики, – стать похожей на фарфоровую статуэтку и стоять на полке. «Делайте то, что в глубине души считаете правильным, ведь вас в любом случае будут критиковать. Вас проклянут, если вы что-то сделаете, и проклянут, если вы чего-то не сделаете». Таков ее совет.

Когда покойный Мэтью Ч. Браш был президентом Американской международной корпорации на Уолл-стрит, я спросил его, был ли он когда-нибудь чувствителен к критике; и он ответил: «Да, в молодости критика меня очень задевала. Тогда мне хотелось, чтобы все наши служащие считали меня совершенством. Если они так не думали, меня это беспокоило. Я старался угодить сначала одному человеку, который возмущался моими действиями, но мои попытки примирения с ним злили кого-то другого. Пробуя наладить отношения с тем другим, я возмущал еще нескольких человек. В конце концов я понял: чем больше я стараюсь кому-то угодить и умиротворить чьи-то раненые чувства, тем больше у меня врагов. Поэтому я сказал себе: „Стоит тебе чуть приподнять голову над толпой, тебя будут критиковать. Поэтому привыкай“. Это мне очень помогло. Начиная с того времени я взял за правило поступать как можно лучше, а затем раскрывать над головой старый зонтик и позволять дождю критики обтекать меня, а не бежать по моей шее».

Димс Тейлор пошел еще дальше: он позволил «дождю критики» сбегать по затылку и громко смеялся над ним публично. Когда он комментировал события в антрактах воскресных радиоконцертов Нью-Йоркского филармонического оркестра, одна женщина написала ему и назвала его «лжецом, предателем, змеей и идиотом».

В передаче на следующей неделе Тейлор зачитал ее письмо по радио, и его слышали миллионы слушателей. В своей книге «О людях и музыке» он рассказывает, что через несколько дней он получил еще одно письмо от той же женщины, «чье мнение обо мне не изменилось. Она по-прежнему считала меня лжецом, предателем, змеей и идиотом. У меня подозрение, – добавляет Тейлор, – что ей было все равно, что я скажу или сделаю». Трудно не восхищаться человеком, который так воспринимает критику. Невозможно не оценить его хладнокровие, выдержку и чувство юмора.

Выступая перед студентами Принстона, Чарльз Шваб признался, что получил один из самых важных уроков в жизни от одного старого немца, который работал на его сталелитейном заводе. В годы войны тот старый немец ввязался в жаркий спор с другими сталеварами; противники швырнули его в реку. «Когда он пришел ко мне в кабинет, – продолжал Шваб, – мокрый, облепленный грязью, я спросил, что он сказал тем, кто швырнул его в реку, и он ответил: „Я только смеялся“».

Шваб заявил, что он сделал слова старого немца своим девизом: «Смейся».

Этот девиз особенно хорош для тех, кто стал жертвой несправедливой критики. Вы можете ответить человеку, который, в свою очередь, ответит вам, но что вы скажете тому, что «только смеется»?

Тяготы Гражданской войны могли бы сломить Линкольна, если бы он не понял, как глупо пытаться отвечать всем своим ожесточенным критикам. Наконец он сказал: «Если бы мне пришлось читать все адресованные мне оскорбления и тем более отвечать на них, я бы не смог заниматься никакими другими делами. Я стараюсь поступать как можно лучше и намерен продолжать так же до конца. Если в конце все будет хорошо, то, что говорили против меня, уже не будет иметь значения. Если же в конце все будет плохо, даже десять ангелов, которые поклянутся, что я был прав, ничего не изменят».

Если нас несправедливо критикуют, давайте помнить правило 2:

Делайте все, что в ваших силах, а затем раскрывайте над головой старый зонтик и не позволяйте дождю критики стекать у вас по шее.