Глава 10. Отдайте беспокойству стоп-приказ

Вы бы хотели научиться зарабатывать на фондовой бирже? Да, как и еще миллион человек! И знай я ответ, эта книга продавалась бы по заоблачной цене. Однако есть одна неплохая идея, которой пользуются некоторые успешные биржевые маклеры. Вот что мне рассказал Чарльз Робертс, консультант по инвестициям, чья контора расположена на углу Семнадцатой Восточной и Сорок второй улиц.

«Я приехал в Нью-Йорк из Техаса с 20 тысячами долларов. Их дали мне друзья и попросили вложить деньги в акции. Я думал, что неплохо разбираюсь в фондовом рынке, но скоро я потерял все до цента. Правда, на каких-то сделках я получил крупную прибыль, но под конец я лишился всего.

Было бы не так обидно потерять собственные деньги. Но я ужасно себя чувствовал из-за того, что потерял деньги друзей, пусть даже такая потеря их не разорила. Я с ужасом думал, как посмотрю им в глаза после того, как наше предприятие окончилось так неудачно. К моему изумлению, они не только не стали меня упрекать, но и оказались неизлечимыми оптимистами.

Я понимал, что играл наугад и во многом полагался на удачу и на мнения других людей. Как выразился Х. Филлипс, я «играл на фондовой бирже по слуху».

Я начал обдумывать свои ошибки и пришел к выводу: прежде чем вернуться на рынок, неплохо бы выяснить, как он устроен. Я навел справки и познакомился с одним из самых известных биржевых дельцов, Бертоном С. Каслом. Мне казалось, что я многому могу у него научиться, потому что он давно заслужил репутацию удачливого игрока; удача улыбалась ему год за годом, и было ясно, что такие результаты не достигаются по воле слепого случая или простой удачи.

Касл задал мне несколько вопросов о том, как я торговал раньше, а затем дал мне, по-моему, самый важный совет в коммерции. Он сказал: «Я даю себе стоп-приказ на все мои заявки, то есть разрешаю себе продавать или покупать по лучшей цене после снижения или повышения рыночной цены до определенного уровня. Скажем, если я покупаю акции по пятидесяти долларов, я сразу же делаю стоп-приказ на сорок пять. Если акции упадут в цене на пять пунктов ниже стоимости, они будут проданы автоматически – таким образом, убытки сведутся к пяти пунктам.

Если вы инвестируете с умом, – продолжал старый знаток, – ваша прибыль в среднем составит десять, двадцать пять или даже пятьдесят пунктов. Следовательно, ограничив свои убытки пятью пунктами, вы не можете ошибаться больше чем половину времени и все же зарабатывать много денег».

Я сразу же взял его принцип на вооружение и с тех пор им пользуюсь. Он сэкономил моим клиентам и мне много тысяч долларов.

Спустя какое-то время я понял, что стоп-приказ действует не только на фондовой бирже. Я начал отдавать стоп-приказ на все и любые виды раздражения и возмущения, и все прекрасно работало.

Например, я часто обедаю с другом, который редко приходит вовремя. В прежние времена он заставлял меня ждать половину обеденного перерыва, прежде чем появлялся. Я поделился с ним принципом стоп-приказа. Я сказал: «Билл, мой стоп-приказ на ожидание – ровно десять минут. Если ты не появишься через десять минут, наш обед отменяется, и я ухожу».

Боже правый! Жаль, что много лет назад мне не хватило ума отдать стоп-приказ своему нетерпению, вспыльчивости, желанию оправдаться, своему сожалению и всем умственным и эмоциональным нагрузкам. Почему мне не хватило здравого смысла оценить все ситуации, угрожавшие погубить мое душевное спокойствие, и сказать себе: «Послушай, Дейл Карнеги, эта ситуация не стоила того, чтобы так из-за нее переживать». Ну почему?

Впрочем, надо отдать мне должное: по крайней мере, в одном случае мне хватило здравого смысла. И случай был серьезный. Тогда в моей жизни случился кризис. У меня на глазах таяли все мои мечты, планы на будущее и многолетние труды. Вот как это было. В тридцать с небольшим лет я решил посвятить жизнь написанию романов. Я собирался стать вторым Фрэнком Норрисом, Джеком Лондоном или Томасом Харди. Я был настроен серьезно, даже провел два года в Европе, где после Первой мировой войны можно было неплохо жить на доллары. Два года я сочинял свое главное произведение – роман под названием «Буран».

Название оказалось пророческим; издательства отнеслись к роману так же холодно, как к буранам, которые прокатываются по равнинам Северной и Южной Дакоты. Когда мой литературный агент сказал, что роман ничего не стоит, что у меня нет дара и мне лучше не писать художественные произведения, у меня едва не остановилось сердце. Я вышел из его кабинета как в тумане. Я не был бы больше потрясен, если бы он ударил меня по голове дубинкой. Я оцепенел. Я понял, что очутился на распутье, и мне пришлось принять важнейшее в жизни решение. Чем мне заняться? Куда повернуть? Прошло несколько недель, прежде чем я выбрался из тумана. В то время я никогда не слышал о методе стоп-приказа. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно так я и поступил. Я попросту вычеркнул из жизни два года, в течение которых корпел над романом, сказав себе, что это был благородный эксперимент, – и стал жить дальше. Я вернулся к организации курсов для взрослых и преподаванию на них, а в свободное время писал биографии и документальные книги вроде той, которую вы держите в руках.

Рад ли я, что принял такое решение? Каждый раз, когда я вспоминаю о том времени, мне хочется танцевать на улице от радости! Могу искренне признаться, что с тех пор я ни единого дня, ни единого часа не жалел о том, что не стал вторым Томасом Харди.

Однажды сто лет назад, когда совка ухала в лесу на берегу Уолденского пруда, Генри Торо обмакнул гусиное перо в самодельные чернила и записал в дневнике: «Стоимость вещи я измеряю количеством жизненных сил, которое надо отдать за нее – единовременно или постепенно».

Иными словами, мы глупцы, если переплачиваем за какую-то вещь с точки зрения того, что она забирает из самого нашего существования.

Однако именно так поступали Гилберт и Салливан. Они умели сочинять веселые тексты и веселую музыку, но, к сожалению, почти ничего не знали о том, как привносить радость в собственную жизнь. Они написали несколько самых приятных легких опер, которые радовали мир: «Пейшенс, или Невеста Банторна», «Корабль ее величества „Пинафор“», «Микадо». Но они не умели сдерживаться. Они портили себе жизнь из-за такого пустяка, как цена ковра! Салливан заказал новый ковер для купленного ими театра. Когда Гилберт увидел счет, он пришел в ярость. Они обратились в суд и больше до конца жизни не разговаривали друг с другом. Написав музыку для нового произведения, Салливан посылал ее Гилберту по почте; написав слова, Гилберт также отсылал их Салливану по почте. Когда их вместе вызывали на поклоны, они всегда стояли на противоположных концах сцены и кланялись в разные стороны, чтобы не видеть друг друга. Им хватило ума отдать стоп-приказ своему возмущению – как и Линкольну.

Однажды, в годы Гражданской войны, когда некоторые друзья Линкольна осуждали его заклятых врагов, Линкольн сказал: «У вас больше чувства личного осуждения, чем у меня. Может быть, у меня его слишком мало, но мне всегда казалось, что осуждение не окупается. У человека нет времени на то, чтобы тратить полжизни на ссоры. Если человек перестает на меня нападать, я никогда не припоминаю ему прошлое».

Жаль, что моей тетушке Эдит не хватало всепрощения Линкольна. Она и дядя Фрэнк жили на заложенной ферме, заросшей дурнишником, со скудной землей, изрезанной канавами. Жили они бедно; приходилось экономить каждый десятицентовик. Но тетя Эдит любила покупать новые занавески и другие вещи, чтобы как-то украсить дом. Она покупала эти скромные предметы роскоши в кредит в галантерейной лавке Дэна Эверсоула в Мэривилле (Миссури). Дядя Фрэнк волновался из-за долгов. Он, как и всякий фермер, боялся, что не сможет заплатить по счетам, поэтому потихоньку велел Дэну Эверсоулу ничего не продавать его жене в кредит. Услышав об этом, тетя Эдит пришла в ярость – и еще кипела почти через пятьдесят лет после того, как это случилось. Я много раз слышал, как она обо всем рассказывала. В нашу последнюю встречу ей было уже под восемьдесят. Я сказал ей: «Тетя Эдит, дядя Фрэнк плохо поступил, унизив вас; но разве вам не кажется, что ваши жалобы почти через полвека после того, как это случилось, гораздо хуже того, что сделал он?» (Разумеется, она меня не послушала.)

Тетя Эдит дорого заплатила за злобу и горькие воспоминания, отравлявшие ей жизнь. Она расплатилась за них своим душевным спокойствием.

Когда Бенджамину Франклину было семь лет, он совершил ошибку, которую помнил семьдесят лет. В семь лет он мечтал о свистке. Ему так хотелось свисток, что однажды он пришел в магазин игрушек, выложил на прилавок все свои медяки и потребовал свисток, даже не спросив, сколько он стоит.

«Потом я пришел домой, – писал он другу семьдесят лет спустя, – и ходил, свистя, по всему дому. Я очень радовался своему свистку». Но, когда его старшие братья и сестры узнали, сколько он заплатил за свисток, они подняли его на смех. По его словам, он плакал от досады.

Много лет спустя, когда Франклин стал всемирно известной фигурой и послом во Франции, он еще помнил: то, что он слишком много заплатил за свисток, доставило ему «больше досады, чем радость от самого свистка».

Но урок, который усвоил Франклин, в конце концов стоил дешево.

«Когда я вырос, – писал он, – и стал наблюдать за действиями людей, мне показалось, что я встречал многих, очень многих из тех, кто переплачивал за свой свисток. Короче говоря, я считаю, что большая часть страданий человечества вызывается ложными оценками, какие они придают ценности вещей, и тем, что они слишком много платят за свистки».

Гилберт и Салливан слишком много заплатили за свисток. Как и тетя Эдит. Как и Дейл Карнеги – во многих случаях. Как и бессмертный Лев Толстой, автор двух всемирно известных романов, «Война и мир» и «Анна Каренина». Если верить «Британской энциклопедии», последние двадцать лет своей жизни Толстой, наверное, был «самым почитаемым человеком во всем мире». Двадцать лет до его смерти, с 1890 до 1910 года, бесконечный поток поклонников совершал паломничество в его дом, чтобы хоть одним глазком взглянуть на него, услышать его голос и даже дотронуться до его одежды. Каждая произнесенная им фраза записывалась в блокнот, почти как божественное откровение. Но когда дело доходило до жизни, до обычной, повседневной жизни, Толстой в семьдесят лет обладал еще меньшим количеством здравого смысла, чем Франклин в семь! Можно сказать, что у него здравого смысла вовсе не было.

Вот что я имею в виду. Толстой женился на девушке, которую он страстно полюбил. Вместе они были так счастливы, что вставали на колени и молились Богу, чтобы им позволено было продолжать жить в таком же чистом, небесном восторге. Но супруга Толстого была ревнивой по натуре. Она любила одеваться крестьянкой и следить за его передвижениями, даже когда тот шел гулять в лес. Они страшно ссорились. Жена Толстого так ревновала его даже к собственным детям, что однажды схватила ружье и прострелила фотографию дочери. В другой раз она каталась по полу, поднеся к губам флакон с опиумом, и угрожала покончить с собой, в то время как дети сгрудились в углу комнаты и плакали от страха.

Что же сделал Толстой? Я не виню его за то, что он ломал мебель, – его спровоцировали. Но он поступал гораздо хуже. Он вел личный дневник! Да, дневник, в котором во всем обвинял жену. Дневник стал его «свистком»! Ему важно было, чтобы будущие поколения его оправдали, а вину возложили на его жену. Что же сделала его жена в ответ на такое? Она вырвала страницы из его дневника и сожгла их! Она сама начала вести дневник, в котором выставила его злодеем. Она даже написала роман под названием «Чья вина?», в котором вывела мужа домашним тираном, а себя – мученицей.

И чего ради? Почему эти два человека превратили свой домашний очаг в то, что Толстой назвал «клиникой умалишенных»? Очевидно, на то было несколько причин. Одной из причин было их страстное желание произвести впечатление на нас с вами. Да, мы – те самые потомки, чье мнение их волновало! Есть ли нам с вами дело до того, кто из них был прав, а кто виноват? Нет, мы слишком заняты собственными проблемами, чтобы хоть на минуту задуматься о Толстых. Какую же цену заплатили два этих несчастных человека за свой «свисток»! Пятьдесят лет жизни в настоящем аду – и все потому, что ни одному из них не хватило здравого смысла сказать: «Стоп!» Никому из них не хватило здравомыслия сказать: «Давай сейчас же все прекратим. На что мы тратим нашу жизнь? Пора остановиться!»

Да, я искренне верю, что один из величайших секретов подлинного душевного спокойствия – умение правильно определять ценность вещей. По-моему, мы могли бы разом устранить половину своих забот, если бы выработали своего рода личный золотой стандарт – золотой стандарт того, что для нас является достойным с точки зрения нашей жизни.

Поэтому, чтобы победить привычку беспокоиться до того, как она победит вас, вот правило 5:

Всякий раз, когда нам хочется выкинуть много денег на пустяк с точки зрения вечности, остановитесь и задайте себе три вопроса:

1. Насколько важно для меня то, из-за чего я беспокоюсь?

2. В какой момент мне отдать стоп-приказ на свое беспокойство – и забыть о нем?

3. Сколько мне заплатить за «свисток»? Может быть, я уже переплатил за него?