Питерские в деревне
Во время моего путешествия по Волге я поехал из Углича в Рыбинск не на пароходе, а на лошадях. Мне хотелось посмотреть по дороге деревни Угличского и Рыбинского уездов, где, как известно, мужское население сел и деревень более чем наполовину занимается отхожим промыслом и проживает приказчиками, половыми, буфетчиками и артельщиками в Петербурге и Москве, являясь на побывку в деревню не каждый год. Расстояние от Углича до Рыбинска – 68 верст, и я выехал на тройке обывательских, в хорошем спокойном тарантасе. Дорога лежала почти сплошь по деревням и селам густо населенного Угличского уезда. Деревни все хорошо обстроенные, избы редко где крытые соломой, да и то аккуратно, под щетку. Попадаются двухэтажные дома с тесовыми воротами во двор. Некоторые дома окрашены в ярко-синюю краску с красными ставнями или же в желтую с зелеными. На окнах виднеются или занавески, или шторы. В двух-трех местах мне пришлось видеть сквозь стекла детские игрушки, как бы нарочно выставленные напоказ на подоконники. В одной пестрой избе я видел на окне гипсового Дон Кихота, очевидно выставленного для украшения. Ясно было, что руки, добывающие деньги на стороне, сильно заботятся об украшении своего родового гнезда, где безвыездно проживают «присные» этих рабочих рук. Не уклонилось от моего взора и то, что буквально в каждой деревне или кабак, или мелочная лавочка, или трактир, а иногда имеются и все эти три заведения вместе. Трактиры с аляповатыми расписными вывесками носят названия вроде «Вольная отрада», «Беседа друзей». Видел я даже вывеску «Хижина дяди Тома». На звон колокольчика нашей тройки из окон выглядывали довольно толстые женщины в ситцевых капотах и ярких платьях городского покроя. Сарафанов я совсем не видал.
На половине дороги, в селе Никольском, мы остановились «кормиться» на постоялом дворе. Село со школой, с сильно покривившимся от бури ветхим куполом церкви. Постоялый двор имел двухэтажный дом, крытый дранью. Из ворот дома тотчас же вышел хозяин, седой, но очень бодрый старик, в розовой ситцевой рубахе, в жилетке, в опорках на босу ногу и без шапки.
– Из Углича ехать изволите? Верно, в Югский монастырь, Богу помолиться? Пожалуйте наверх в чистую половину, – сказал он.
– Нет, в Рыбинск пробираемся, – отвечал я.
– По торговым делам, верно? Так… Пожалуйте. Там и самоварчик наставят и все… Баранки свежие есть.
Мы поднялись по скрипучей лестнице во второй этаж и вошли в большую комнату совсем городского характера с кумачными красными занавесами на окнах. На стене висело несколько фотографических карточек в рамках под стеклами, засиженными мухами, плохая литография – вид Троицко-Сергиевской лавры, портрет Комиссарова-Костромского в чуйке.
– Жена, а жена! Варвара! Выходи да ставь скорей самовар! Господа купцы из Углича приехали! – крикнул хозяин сквозь притворенную дверь в другую комнату.
– Слышу, но не могу же я в дезабилье к ним выйти, – отвечал голос. – Дай хоть застегнуться-то.
Хозяин присел около нас на стул.
– Чем угощать прикажете? Икра есть, яишенку можно сделать. «Лиссабон» держим, ежели потребуется, – отрапортовал он.
– Ничего, кроме самовара.
– Сейчас поставят. А то у нас закуски-то всякие есть. Держим. Сами-то вы угличские будете?
– Нет, мы петербургские и в Угличе были только проездом.
– Петербургские? Вот как… – протянул он. – Ну, очень приятно… Вы генерала Колыванова там не изволите знавать?
– Нет, не слыхал, – отвечал я.
– Полный генерал. Не знаю только, живы ли они теперь. Очень нравные из себя были, но только отходчивы. Вспылят, изругают ни за что ни про что, а потом сейчас по плечу хлопают и на чай дадут. Я ведь сам питерский. Каретника Яковлева изволите знавать? Так вот, у него жил… Спервоначала по каретному мастерству, а там уж за приказчика правил. Да вот уже пятнадцать годов здесь. Обстроился, постоялый двор держу, лавочку. Варвара! Да полно тебе красу-то наводить! Выходи! – крикнул он жене.
В дверях показалась женщина лет под сорок в желтом ситцевом платье с белыми оборками и с непокрытой головой, гладко причесанная и в шиньоне.
– Здравствуйте. Ну, чего ты торопишь? Самовар-то мог бы и работнице приказать поставить, – проговорила она, поклонившись.
– Питерские, а не угличские купцы-то, – сказал про меня хозяин.
– Ну?! – удивилась она. – Оченно приятно. Вы где же в Петербурге проживать изволите? На Гороховой, на Тальянской или на Офицерской?
– В Николаевской улице.
– Знаю. Свой собственный дом имеете?
– Нет, в чужом доме нанимаю квартиру.
– Ты самовар-то прежде ставь. После поговорим. Да криночку молочка им, да бараночек…
– Ах ты господи! Как это вы любите всему препятствовать, – с неудовольствием проговорила мужу хозяйка и вышла из комнаты.
– Тоже питерская. Вторая это у меня жена. Вот ее генерал Колыванов благословлял образом. В горничных она у них при генеральше жила. И полковника Огрызкова тоже не знаете? – спросил меня хозяин.
– Нет, не знаю.
– Вы что же, суровщики будете или по хлебной части?
– Ни по той, ни по другой части. Молока-то не велите давать, да и баранок не надо. Только самовар один.
– Что же это так? А я думал, и водочки… У меня и допель-кюмель есть. Ну-с, сейчас подадут вам самовар, – сказал хозяин, очевидно озадаченный, что от него требуют только самовар, и поднялся со стула, почесывая спину. – И графа Тараканьева не знаете?
– Нет, тоже не знаю.
– А много мы ему экипажей делали. Большие счета предоставляли. Бывало, одной починки что… и «Лиссабону» бутылочку не требуется?
– Нет, не требуется.
– Так… не знаю вот, жив ли там теперь в Петербурге князь Закамский… Евгений Львович… или нет… Лев Сергеич… Вот как… Не слыхали?
– Не слыхал.
– Ну, а Громовы, купцы? Большая биржа у них лесная! Потом Елисеевы, виноторговцы, Полежаевы, хлебники…
– Эти и посейчас все торгуют.
Хозяин подошел к стенным часам с расписным циферблатом, подтянул у них гири, вздохнул, пробормотал:
– Все-то богатеющие купцы, – глубоко вздохнул и вышел из комнаты, шлепая опорками.
– Прохор Денисыч! Нет ли, братец ты мой, у тебя полуторного гвоздя? – послышалось через минуту с деревянной лестницы, и в комнату вошла расчесанная бородка клином в высоких сапогах бураками и в калошах, в коротком пальто нараспашку, в глухой жилетке без белья, с серебряной часовой цепочкой через шею. Расчесанная бородка принадлежала мужчине средних лет. В руках он держал зонтик в клеенчатом чехле и новую фуражку с глянцевым козырьком. Войдя, он поклонился и посмотрел по углам комнаты. – Нет хозяина-то? – пробормотал он. – Ну, да все равно, я потом… Питерские будете? Из Петербурга? – спросил он меня.
– Да, из Петербурга.
– Оченно приятно, когда здесь в деревне питерских встретишь. Я сам питерский и вот на побывку к семейству приехал. Там-то мы капитал себе скопировываем, а вот здесь на текущий счет его пущаем. И так это он из рук утекает, что совсем даже администрация для головного воображения. Думаешь, куда деньги выходят? И понять невозможно-с. На променаж иду. От безделья и то дело, чтоб телесность свою проветрить, – закончил мужчина с бородкой и сел на противоположной стороне комнаты на стул. – Фруктовые магазины купца Воронова изволите знать? Так вот мы у них в приказчиках, а теперь на побывке близь супруги проживаем. Шли мимо, увидали тарантас, спрашиваем: кто такие? Хозяйка говорит: питерские. Ну, думаем: дай зайти. Два месяца уж из Питера-то никаких вестей. В Питере-то мы привыкли ко всякой цивилизации, а здесь у нас одни бабы во всей своей дикости, так как мужчинский пол в отъезде. Ну, и приятно с питерским-то поговорить. Вы по какой части?
– По книжной.
– Книгами торгуете? Что же, это хорошо. Я вот сам люблю от скуки всякую литературу почитать. «Листок»… «Газету» и все эдакое. Ловко там иногда купечество процыганивают. Раз даже в нашего хозяина заехали. Кто-то такую критику пустил, что будто у нас в магазине в черносливе черные тараканы для веса положены. Насчет гирь тоже… Об литературе-то газетной мы и здесь скучаем, да ведь где ж ее взять? В Петербурге послал мальчишку на угол с пятачком и все тебе новости принесет, а здесь ничего этого нет. Иной раз, верите ли, даже одурь… Поговорить не с кем. Я по своей полированности политику люблю в разговоре, а здесь у нас одни бабы во всем своем невежестве, – жаловался он на судьбу. – Идешь с супругой повидаться, думаешь отдохнуть, а приедешь – тоска. У вас лавочка-то на Невском?
– Нет, в рынке.
– Что ж, и там ноне хорошо торгуют. Ну а дозвольте опрос сделать, как там нынче в Петербурге эта самая панорама «Взятие Плевны»? Действует? – спросил он меня.
– Да, действует.
– Мы на Масленой у хозяина со двора отпрашивались, так смотрели ее. Удивительно, как похоже… Ну а ресторант «Каскад»? Они у нас в магазине сардины, сыры, омары и всякие закуски закупают.
– И «Каскад» существует.
– Два месяца из Петербурга, так тоже очень любопытный интерес для нас, чтобы знать, в каком там все это порядке. Вы уж нас извините за наше приставанье. Увидишь питерского образованного человека, и такое к нему рвение, что как будто бы он совсем свой, родной. Ей-богу-с. А ведь здесь с нашими бабами никакой словесности не может выходить. Начнешь солидарный разговор о фленсбургской устрице рассыпать или о сыре бармазане, а она глаза на тебя выпучит по своей необразованности. Вот разве с господином здешним иереем иногда… Но они теперь все больше о консистории своей, о поправке купола и о паникадиле…
– Ну, у вас здесь школа, учитель есть, с ним можете в разговоре душу отвести, – сказал я ему.
– Здешнему учителю ноги его козлиные настегать надо, а не разговаривать с ним, – отвечала бородка.
– Это зачем же?
– А затем, чтоб павлина из своей головы выкинул. А то они такое воображение о своей собственности имеют, что как будто и генерал.
Хозяйка внесла самовар. За ней ввалился в комнату и хозяин.
– А, Амос Маркелыч! Куда это ты в такой парад вырядился? – отнесся он к клинистой бородке.
– Какой же тут парад? Так как мы привыкли чистяком себя содержать по нашим питерским поступкам, то и надели весь наш простой гардероб. Я променаж для моциону задумал сделать, зашел спросить у тебя полуторного гвоздя для домашнего обихода и вот натолкнулся на господина питерского торговца. Позвольте вам цигарочку предложить в удовольствие, – отнеслась ко мне бородка. – Цигарочка хорошенькая, гаванская… Куба… Мы эти цигарки господам по три гривенника подаем.
Он вынул из кармана сигару и протянул мне.
– Благодарю, но я сигар не курю. Только папиросы… – отказался я.
– А дозвольте вас спросить, – обратился ко мне хозяин. – Песенник старик Молчанов жив еще в Петербурге?
– Умер. Он в Москве умер.
– Умер? Скажи на милость! При нас вот тогда, когда мы в Питере служили, Молчанов на Крестовском пел, да Юлию Пастрану в Пассаже показывали. Женщину с бородой, – прибавил он.
– Теперь, Никита Аверьяныч, в Питере супротив вашего времени совсем другой коленкор. Юлия Пастрана – уж это старая новомодность, а показывают теперь больше человека-рыбу; потом дамский пол в виде мухи летающей при триковом оголении ног… – возразила бородка и вздохнула. – Ахти! Пройти хоть до Подседова. Там ждут Коромыслова из Питера. Человек он тертый, в буфетчиках служил, так хоть с ним отвести душу. Прощенья просим, – раскланялся он мне.
Вскоре сапоги его заскрипели по деревянной лестнице. Хозяин кивнул ему вслед и сказал:
– Это ведь он для вас вырядился во всю амуницию-то, чтоб важность свою доказать. И калоши с машинками надел, и зонтик… Зачем теперь зонтик, коли погода – первый сорт?
– Да… Ужасти, как он здесь нос задирает, словно будто первой гильдии купец, – прибавила хозяйка. – «Я, – говорит, – медаль имею от генералов, которые у нас в лавке закупают». А мы ему говорим: «Покажи медаль». А он не показывает. Ну, статочное ли дело, чтоб всякому приказчику медаль!
Я пил чай и больше отмалчивался.
– А что, в какой цене теперь у вас в Петербурге муар-антик? – спросила меня хозяйка.
Я отозвался незнанием цен на дамские наряды.
– Наша генеральша, когда я у них в горничных жила, покупала всегда в английском магазине. Там и я себе раз гипюровую кружевную косынку купила.
– А анжинерного полковника Филигранова вы не знаете в Петербурге? – еще раз спросил хозяин.
– Нет, не знаю.
– Три дома у них было, и мамзель они на стороне, французинку, держали, так вот этой французинке мы коляску и карету делали. Привезли ей – двадцать пять рублей высылает.
– Мне тоже генеральшины воздахторы по десяти рублей на кофий давали, – похвасталась хозяйка.
– Выкормил, – доложил про лошадей ямщик.
Я кончил пить чай и спросил, сколько надо за самовар.
– Семьдесят пять копеек, – отвечала хозяйка.
– За один-то самовар? – удивился я.
– Да-с… За самовар и за все беспокойство. У Палкина-то в трактире, в Питере, поди, еще дороже платите, а нам жалеете.
– Ну, что их обижать, Варвара! – остановил жену хозяин. – Давайте, господин, полтинник.
Через пять минут я выезжал из села за околицу. У околицы стояла расчесанная бородка, опершись на зонтик в клеенчатом чехле, и, сняв картуз, любезно со мной раскланялась.
