Из-за красной рыбы
Камера мирового судьи. Заседание еще не началось, но публика собралась уже в достаточном количестве. Есть полушубки, чуйка, «барышня» в шляпке на отлете и с красным пером; с ней «мадама» с жирными короткими руками, пальцы которых сплошь унизаны бриллиантовыми кольцами. Дворник в переднике, то и дело вздыхающий, зевающий и крестящий рот. Бродит длинноволосый репортер восточного типа в очках, с горбатым носом и записной книжкой. Тут же адвокат во фраке, с залитой красным вином и вымазанной горчицей грудью сорочки, сильно помятой к тому же. Под мышкой у него затасканный портфель. Виднеется купец с красным лицом, редкой бородкой и в сером сюртуке. Пот с купца льет градом. Он поминутно вынимает из кармана красный фуляр и отирает им лицо, лысину и шею. Взгляд купца блуждает, как бы отыскивая кого-то. Вот, наконец, купец увидал мальчишку-подросточка в отрепанном пальто и с косматой головой и потихоньку подошел к нему.
– Бери, парень, пять-то рублей, да и помиримся, – сказал он мальчишке, хлопнув его по плечу.
– Зачем же мы будем на пяти рублях мириться, коли я, может статься, на два рубля одной бабковой мази вымазал себе на грудь, – отвечал мальчишка и угрюмо исподлобья посмотрел на купца.
– И два рубля ежели на бабковую мазь пошло, то все равно три рубля барыша.
– А баня? Я семь раз в баню тереться ходил. По двугривенному – так вот уже рубль сорок…
– Полно врать-то. И толкнул я тебя тогда слегка. Какая тут баня! Ну, полно артачиться.
– Тут не в артаченьи дело, а мы свои чувства чувствуем. Обидно.
– Полно, какие тут чувства. Взял пять рублей – и в сторону. И в грудь-то я тебя легонько…
– Какое же легонько, коли, может быть, я уж и теперь без ребра. А потом по шее… По шее нешто вы ни за что не считаете?
– И по шее легонько звезданул. Ну, бери две зелененькие и давай руку.
Мальчишка отрицательно машет головой.
– Не бери, не бери, Гераська… Купец потом больше даст, – замечает ему казинетовый сюртук в валенках и с линючим котиковым картузом в руках.
– А ты какую такую имеешь праву в чужие дела мешаться? – огрызается на него купец.
– Я дядя евонный единоутробный, а он несмышленок, так вот я и обязан его наставлять.
– Верно, на выпивку хочешь сорвать? Так ты ко мне обратись. Я тебе на выпивку-то все равно рубль целковый дам. А то вдруг парня разбивать!..
– Дашь, брат, и больше, – самоуверенно подмигивает казинетовый сюртук.
– Ну, уж это дудки! Где свидетели?
– Куфарка твоя – свидетельница. Дворник, что дрова в кухню приносил, – свидетель. Что свои-то они? Так ведь под присягой спросят. Не задаришь их, не запугаешь. Христианская-то душа каждая присяги боится. Понял?
– Ну, посмотрим, чья возьмет, – сказал купец.
– Поглядим, чья выдерет, – отвечал казинетовый сюртук. – Сядешь и в кутузку за распространение своих рук.
– За каждого мальчонку обстоятельному торговцу в кутузку садиться, так уж чересчур жирно будет, неравно облопаешься.
– Мы облопаемся, а ты посидишь. Обстоятельный торговец! Коли бы ты был обстоятельный-то торговец, то ты давно бы уж за свою беду, коли с тобой такой грех случился, мальчонке двадцать пять рублев отпустил да дяде евонному пять рублей на пропой.
– Подождем. Ты бы уж просил больше. А то, пожалуй, таких денег и счесть не сумеешь, – закончил купец, отошел и стал снова отираться красным фуляром.
К купцу подошел адвокат с залитой вином грудью рубашки и подсел к нему.
– Вы посудиться или в качестве свидетеля? – спросил он. – Ежели посудиться, то вот я адвокат. Возьмите адвоката. Здешняя камера составляет, так сказать, торжественную арену моего ораторского искусства. Не было дня, чтобы я не выходил отсюда, не выигравши дело.
Адвокат выговорил все это скороговоркой. Купец посмотрел на него и отвечал:
– Посудиться, действительно. Грех с нами махонький случился.
– По глазам вижу, что из-за мордобития! – поднял руку адвокат.
– Боже избави. В грудь толкнул кухмистерского мальчишку-поваренка – вот и все. Касация руками была, а мордобития не было. По шее его легонько хватил, это точно.
– Защитим, обелим. Прямо предлагаю вам свои услуги. По гражданским делам я не ходок, но по уголовным – черного обелю, разбойника оправлю.
– Да я никогда разбойником-то и не бывал.
– Тем лучше. Из-за чего же у вас дело-то вышло?
– Да из-за красной рыбы.
– Как из-за красной рыбы? Вы рыбак, что ли?
– Паклей торгую, смолой, дегтем.
– Так как же из-за рыбы-то?
– Очень просто. Прошу покорно прослушать.
– Вы вот что… Вы лучше меня в трактир сводите. Я за графинчиком привык слушать.
– Нельзя-с… Мое дело разбирается первым… Вы здесь выслушайте, а уж что насчет графинчика, то не беспокойтесь, в лучшем виде после защиты дела удовлетворим.
– Я привык, чтобы после защиты-то само собой… Ну, рассказывайте…
– Был я на Пасхе именинник… – начал купец.
– Бьюсь об заклад, что дело осложнено появлением в публичном месте в безобразно пьяном виде…
– В том-то и штука, что у себя дома, и вид был такой тверезый, что вот как мать родила. Младенец хмельнее бывает. А дело в том, что раздразнили. Был я именинник… Созвал гостей и заказал кухмистеру две рыбы, чтобы гостей потчевать.
– Две рыбы…
– Две рыбы с украшением и соус провансаль. Две красные рыбы.
– От этого дело не упрощается и не осложняется, красные ли они были или белые. Дальше.
– Вечером собрались гости. Звал человек тридцать, так и запасался, чтоб всю братию накормить, а явилось гостей семь человек…
– Боже мой! Вот дураки-то! Да ведь красная рыба с соусом провансаль – это восторг!
– А вот подите ж вы… Собралось человек семь. Праздники, должно быть, помешали, что ли. Погода-то стояла отличная, так, верно, на балаганах с женами были.
– Вы к поваренку-то скорее подходите, которому вы совершили мордобитие.
– Да мордобития я не совершал-с. По затылку кулаком погладил, это точно. Гостей семь человек… – продолжал купец. – Весь вечер в углу на столе закуска стояла. Гости, само собой, ели и прикладывались по рюмочке.
– Весь вечер закуска и собрались только семь человек! Подлецы! – сказал адвокат. – Ну-с…
– Пришло дело к ужину, подали две рыбы, поковыряли, поковыряли одну из них, и баста… Полрыбы съели, а больше никто не ест.
– Вот скоты-то! Где у людей вкус!
– А рыбы в пять четвертей и на длинных блюдьях от кухмистера. Так полторы рыбы и осталось. Заплатил я деньги мальчонке, который принес блюдья с рыбами, и на чай дал.
– Били-то вы его за что же?
– А вот позвольте… Это кораблекрушение уж на другой день случилось. И с вечера еще мальчишка просил отдать ему назад блюдья, да я не отдал, сказал: приди потом. На другой день за обедом едим рыбы сами. Половину рыбы съели, а целая все-таки еще осталась. «Пожалуйте блюдья». Ну, куда я цельную рыбу с украшением переложу? Длинных блюдьев у нас и в заводе нет, а ежели в лоточки переложить, то весь фасон испортишь. Выгнал мальчишку и велел другой раз за блюдьями зайти. Наутро он опять… «Блюдья пожалуйте». А я рассержен был. Приказчик в деревню ехал и денег просил. Выскочил я в кухню. «Что, – говорю, – куричий сын, с блюдьями пристал! Не пропадут твои блюдья, зайди завтра». Он супротивничать… Кислое слово… А я его в грудь тихонечко, да по шее легонечко… Ну и вытолкал из кухни… А теперь вот у мирового… Давал мальчонке синенькую и дяде евонному рубль на пропой, чтоб помириться, – не берут.
– Прежде всего эти деньги мне отдай и будешь обелен… – сказал адвокат.
– Ну?!
– Правая рука дворянина… – произнес адвокат и протянул руку. – Только, чур, уговор. После мирового трактир… графинчик и селянка… Без этого я не могу.
– Пять графинчиков выставлю.
К купцу подошли мальчишка-поваренок и его дядя.
– На десяти рублях желаем помириться, – шепнул казинетовый сюртук.
– Брысь! Под свою защиту беру! – воскликнул адвокат, вскочил с места и загородил своим туловищем купца.
В камеру вошел мировой судья. Все встали.
