Новенькая

Летний сад. Открытие ресторана Балашова в Летнем саду. Публики великое множество. У ресторана гремит оркестр. Все столы заняты вкушающими от яств и питей. На подъезде ресторана толпа от входящих и выходящих. Шум, говор. Выходящие прожевывают бутерброды. Как угорелые мечутся официанты с бляхами на фраках и мелькают фалдами, как ласточки крыльями. Масса офицеров. За столами, уставленными множеством закусок, сидят сибаритствующие, отъевшиеся штатские с салфетками, заткнутыми за воротники сорочек. Шныряют накрашенные полудевицы всех сортов и цен, кивают знакомым мужчинам. Много мастериц из швейных, цветочных и иных мастерских. Их тотчас узнаешь по относительно скромным нарядам. Все это двигается попарно, редко в одиночку, припоминает прошлогодние знакомые лица летнесадских вечерних завсегдатаев.

– Новеньких-то, свеженьких штучек мало. Все прошлогодние, потасканные лица, – говорит франт, во всем сером и с тросточкой, обращающей на себя внимание необыкновенно большим круглым набалдашником.

– Как мало? Вот тебе новенькая девчурка, вот новенькая, вот… Видишь, эта даже еще и глазки потупляет… не обдержалась, – указывает другой франт, в рыжеватом верблюжьем пальто и со стеклышком в глазу, которое то и дело падает у него на грудь. – Сразу три новенькие штучки.

– А мне кажется, это прошлогодние… Глаза тут ни при чем… Нынче на все наука. Опустила глазки – ну, и обратила на себя внимание… Ты здесь обедал?

– Здесь. Прескверно. Я думал, Балашов помилует в нынешнем сезоне… Куда! Некоторые предметы еще дороже. Три рубля издержал и ни сыт, ни голоден. Вот еще новенький женский экземплярчик… – быстро указывает франт на очень молоденькую девушку, более чем скромно одетую и идущую рядом с подругой несколько постарше ее и понаряднее. – Одна прошлогодняя, а другая новенькая. Прошлогодняя новенькую просвещать сюда привела и к июлю так просветит… Это мастерички из какой-нибудь мастерской. Видишь, одна прожженная и направо-налево глазами стреляет, а другая…

– Откуда ты это все знаешь?

– Боже милостивый! Вот уже три лета подряд шлифую я подошвы сапог о песок Летнего сада, да чтоб не изучить здешних физиономий и нравов! Они все на один покрой. В апреле и мае масса учениц выходит в мастерицы. Вот эта блондинка – новоиспеченная мастеричка, а брюнетка – прошлогодняя. Она уже видала виды на своем веку, прошла огонь, воду и медные трубы и теперь вводит в жизнь свою подругу. Через неделю она ознакомит ее со всеми своими прошлогодними летнесадскими знакомыми, через месяц… Ты видишь этот убогенький ватерпруф, несколько помятую шляпку, линючий старомодный зонтик… Через месяц все это обновится и приобретет более изящный вид.

– Наторгует? – спросил франт в сером и с тростью.

– Да, наторгует. Да откуда ты-то приехал, что расспрашиваешь?

– Летом я никогда не бываю в Петербурге. В Петербурге я только ранней весной, так где же мне так уж очень изучить здешние нравы. Вот осенью в прошлом году я здесь много мотался. Пойдем сзади этих штучек. Может быть, удастся познакомиться.

И франты начали преследовать девушек.

Девушки шли мимо столов, за которыми сидели мужчины.

– Наталья Петровна! Наташенька! – окликал брюнетку толстяк с двойным подбородком, прихлебывающий за одним из столиков пунш, и даже дернул ее за пальто. – Кажется, Наталья Петровна? Мы ведь, кажется, знакомы… Прошлого года несколько раз беседовали.

– Знакомы-то знакомы, но только не Наталья Петровна, а Катерина Петровна. Вот как вы хорошо помните ваших знакомых, – бойко отвечала брюнетка.

– Кажется, что в прошлом году вы были Натальей Петровной…

– Наташа – это моя подруга, с шишечкой вот здесь на щеке, да и то она была не Наталья Петровна, а Наталья Кузьминишна.

– Ну, верно, я спутал. А вас я хорошо помню в лицо. Не хотите ли присесть?

– Пойдем назад, Петя. Здесь сегодня ничего нам не очистится, – сказал франт в сером франту в рыжем и прибавил: – Успеем в другой раз с ними познакомиться. Они не уйдут от наших рук. Ну, что мешать? Вот он их угостит…

Франты подмигнули девушкам и продолжали путь.

– Не хотите ли присесть? – предложил еще раз толстяк.

– Садись, Мотя… – обратилась брюнетка к своей подруге-соседке.

– Ах нет, ни за что на свете! Как же я сяду с незнакомым мужчиной, – прошептала та, сделала строгое лицо и отвернулась.

– Да полно тебе кобениться-то! Вас ведь Иван Львович звать? Вы в Моховой живете? Еще у вас такие картины… с этими… Ах, Мотя! Какие у них картины! Все в натуре… Срам просто…

– Да, я Иван Львович, – отвечал толстяк. – Но я теперь не в Моховой живу. Отчего же вы не присядете? Я бы вам глинтвейну спросил.

– Да вот у меня бука-то… Садись, Мотя… Они господин хороший.

– Отчего же вы дичитесь, барышня? – обратился толстяк к блондинке. – Присядьте, разделите компанию. Зачем дичиться?

– Дичится потому, что еще на прошлой неделе только из ученья вышла и не знает никакой политики, – отвечает брюнетка.

– Мне стыдно… – шепчет блондинка.

– Какой же тут стыд, коли учтивый кавалер познакомиться с тобой желает? Садись. Чего ты?.. Хозяйки боишься, что ли? Здесь хозяйки нет.

Блондинка присела на кончик стула. Села и брюнетка.

– Человек! Принеси сюда два стакана глинтвейну и один стакан пуншу! – скомандовал толстяк.

– Я пить не буду-с… – шепчет блондинка, не поднимая глаз и перебирая руками бахрому своего плохенького зонтика.

– Ну, все равно. Пускай ваш стакан так постоит. Как ваше прелестное имечко, мой милый бутончик?

– Пожалуйста, без насмешек.

– Да я и не думал смеяться. Ведь вы действительно бутон. Как зовут вашу подругу, Наталья Николаевна? – обратился толстяк к брюнетке.

– Вы опять? Меня Катерина Петровна зовут, а не Наталья.

– Ну, пардон. Как зовут вашу подругу?

– Мотя она. Она Матрена, да вот не любит этого имени. Хочет, чтоб ее Матильдой звали…

– Ах, как ты врешь! Все-то ты врешь! Никогда я таких глупостев не говорила… – подхватила блондинка.

– Зовите ее Матильдой Даниловной, – сказала брюнетка.

Толстяк, откинувшись на спинку стула, плотоядно смотрел на блондинку и улыбался.

– Миленькая, очень миленькая… Совсем еще нераспустившийся бутон… – говорил он и спросил: – Так вы, Матильда Гавриловна, недавно еще из ученья вышли и только в жизнь вступаете?

Блондинка промолчала.

– Отвечай же, Мотя, коли тебя кавалер спрашивает, – дернула подругу брюнетка.

– А вот стаканчик глинтвейну выпьет, так будет поразговорчивее, – проговорил толстяк. – Чего вы-то, Катенька, храбритесь? Ведь и сами такой же букой были.

– Была, да сплыла, – цинично отвечала брюнетка.

– А все-таки были. А она еще новенькая пока здесь… И в этом-то ее привлекательность. Наклонитесь-ка ко мне, Катерина Николавна. Я кой-что хочу у вас на ушко спросить.

– Петровна, а не Николавна…

– Ну, все равно, Петровна. Наклонитесь-ка…

Толстяк прошептал что-то брюнетке на ухо. Та резко толкнула его в грудь и с усмешкой сказала:

– Вы вечно с глупостями! Какие же у ней могут быть пока други ейного сердца, коли она еще совсем новенькая мастерица и даже с кавалерами-то боится говорить.

Лакей принес пунш и глинтвейн.