Легендарное

Ночь. С неба моросит дождик, как сквозь сито. Туман какой-то в воздухе висит от мелкого дождя. Март месяц на дворе, стоит гнилая петербургская весна. Лед на Неве давно уже надулся, посинел, и ждут с часу на час, что его взломает. У въезда на один из невских не плашкоутных мостов дежурит городовой, закутанный в башлык. Тут же приютился торговец, продающий с ларя, прикрытого легким клеенчатым навесом, папиросы, спички, булки и соленые огурцы. Горит огарок свечки в деревянном фонаре и тускло освещает убогую лавочку. Полушубок торговца давно уже промок и отяжелел, как свинец, хотя он и прикрыл его слегка рогожей, накинув ее на плечи. По мосту совсем почти не видать прохожих, разве порожний извозчик проедет. Погода стоит такая, в какую хороший хозяин и собаки на двор не выгонит. Среди тишины слышно, как на крепостной башне часы пробили два. Городовой подошел к торговцу.

– Промок?

– Ужасти. Кажется, вот сними сейчас полушубок, так рубашку хоть выжми.

– И я промок. Вот тебе и эпидемия! А в газетах пишут, что надо эпидемию соблюдать, чтоб здоровым быть. Какая тут эпидемия, какое тут здоровье при нашей службе! Ведь вот правой-то рукой по загривку никого не съезжу. А отчего? Ломота. Изломило совсем от сырости. Только вот разве в баню сходишь да попаришься, так тем и жив дня на два, – плакался на свою участь городовой и опять произнес: – До эпидемии ли нам тут, коли вот даже горячего негде выпить.

– Собачья жизнь. Что говорить! – согласился торговец, натягивая рогожу на затылок.

– Хуже собачьей. Собака в будку укроется, под навес ляжет, сухенькое место найдет, а тут стой на ветру да на дожде. Бывало, хоть сбитенщики ходили, напьешься у него горяченького, и как будто оно полегче, а теперь и сбитенщики вывелись.

– Хочешь холодного? – предложил торговец.

– А нешто есть?

– Есть малость. Так уж и быть, поделюсь с тобой.

– Ну давай.

Торговец достал из-под грудки соленой рыбы сороковку и сказал:

– Соси половину на совесть, а остальное мне отдашь, я выпью.

Городовой приложил сороковку ко рту и сделал из нее несколько глотков.

– Ух, важно! – проговорил он, крякнув, и сказал: – Дай уж и рыбки малость, зубы потешить.

– Бери, сделай, брат, одолжение. А сам я огурчиком…

Городовой утерся рукой, кивнул на Неву и сказал:

– Завтра, надо полагать, совсем конец… взломает и разойдется. Приготовилась уж. Тихо вот только, так малость задерживает, а кабы ветер – давно бы уж…

– А удивительное дело, братец ты мой, что стона не слыхать, – заметил торговец.

– Зачем ей стон? Она и без стону разойдется.

– Да ведь это не река стонет-то, а сам он под льдом стонет. Тяжело ему, хочется наружу, а силенки-то еще не хватает – вот он и стонет, и злится. Мы с Оки, так у нас всегда страсть какой стон стоит на реке перед тем, как льду тронуться. В избах по ночам сидим – и то стон слышим.

– Ну, то в деревне, а здесь город. В деревне-то ему послободнее, – возразил городовой.

– И здесь стонет. Повзапрошлый год как стонал – страсть! Зато уж взломает лед, вырвется наружу и начнет всякие шалости со злости делать. Разыграется, так упаси Бог… Сколько несчастиев-то! Только и спасения, когда умиротворишь его да задобришь. Мы поросенка ему кидаем. Кинем – ну, он как будто и попритихнет. А то беда: все с реки снесет.

– Здесь тоже несчастиев-то много делает. Кажинный год ванны срывает, плоты сносит, барки ломает. Летось нанес на мост барки – все в щепы… – рассказывал городовой.

– Не задабривают – оттого, – пояснил торговец. – А коли его ублаготворить, так он шалит самую малость. Здесь кому же задабривать? Кажинному до себя. А в деревне мы всем миром подарок ему топить несем. Он уважение любит.

– Вчера у Самсониевского моста мальчик сквозь лед провалился и утонул, – сказал городовой.

– И это он любит, – подхватил торговец. – Махонького мальчика съест, а десять взрослых помилует. Уж без потопления нельзя… Ни одна река без потопления не обходится. Как вскрытие близко – так и потопления начнутся. Сила ему нужна, чтоб лед взломать, – вот он и заманивает, и жрет. За зиму-то отощает – ну, и надо ему оправиться.

– У Николаевского моста третьего дня тоже мужик в полынью оборвался, затянуло, и утонул, – перечислял городовой.

– И мужика он затянул, потому ему надо на чем-нибудь отъедаться. А вот кинули бы лошадь, так и мужик был бы цел. Не знает здесь народ старых-то порядков, забыли, по трактирам завертелись.

– А ежели дохлую лошадь кинуть? – спросил городовой.

– Ни в жизнь. Он дохлятины не ест. Ему подавай живую. Дохлую кинешь, так еще хуже мстить станет. Он злопамятен… Хоть никуда не годную лошаденку, да живую – ну, он и благодарен, с него и довольно.

– Вишь какой! – засмеялся городовой.

– Не хохочи… – остановил его торговец. – Зачем над ним смеяться? Этого он тоже не любит, а ты ведь около воды стоишь.

– Да ведь я не речной полиции.

– А не можешь нешто на лодке через перевоз поехать? Поедешь – вот он те тут и припомнит.

В это время к ларю подъехал извозчик, соскочил с козел, снял шапку, достал оттуда пестрый бумажный платок, отер им лицо и бороду и сказал торговцу:

– Дай-ка папиросочек да на копейку спичек.

– Спички-то у меня отсырели – вот беда. Закуривай уж, земляк, от фонаря.

– Как же это так, братец ты мой? А ведь мне спички-то на фатеру нужно. Приеду, так и фонаря нечем будет засветить, чтобы лошадь распречь.

– Ничего, брат, не поделаешь, коли погода такая. Мы вот и люди, да и то отсырели, а не токмо что спички.

– Ну, что Фонталка на той стороне? – спросил городовой.

– В Фонталке почесть что уж совсем льда нет. Всю очистило, – отвечал извозчик.

– Там завсегда раньше и завсегда спокойным и тихим манером лед расходится. Даже не только что расходится, а он так-таки на дно и упадет. А из-за чего? Рыбаки на садках порядки знают и ублажают его. Вот он и не шалит. Там ему завсегда с каждого садка уж какую-нибудь живность да кинут, – рассказывал торговец. – Я знаю, я на садках-то соленую рыбу покупаю, так мне сказывали, – прибавил он.

– Это ты насчет чего? – поинтересовался извозчик.

– Насчет водяного, чтобы его ублажить, перед вскрытием.

– Ах, насчет деда? Это верно. Мы так вот в наших местах заставляем баб, чтобы они ему холсты да лепешки бросали.

– А вы из каких мест?

– Новгородские, с Волхова. У нас вот перед тем как лед назревать начнет, сейчас это бабы лепешки печь начнут, потом возьмут холста аршина по два, завернут лепешки в холст да и бросают в воду ему на съедение.

– Ну, а у нас на Оке поросенка либо живность. И уж он тогда милостив.

– И у нас с лепешек-то милостив. Девки ленты ему от себя из кос швыряют, чтобы в русалки не взял. Мельники на мельнице муку в воду сыплют.

– И ничего? – спросил городовой.

– И ничего; коли сыт, не трогает. Даже еще, коли ежели которая девка к нему особенно почтительна, то жениха хорошего ей на Покров подсватает, – рассказывал извозчик. – Не знаю, как у вас, а у нас он ведь только до летнего Николы балуется, а с летнего Николы смирен.

– И у нас так же. На Николу заснет, а вот на первого Спаса проснется. Как в реку крест погружать начнут – с этого он и проснется.

– Не любит креста-то?

– Боится, ну и волнуется. У нас уж за то после Спаса никто и не купается в реке. Хоть какая хочешь теплынь будь, никто этим делом не занимается, – сказал извозчик, расплатился за папиросы и прибавил: – Ахти! Ехать на фатеру… Пора уж… Прощайте, земляки.