Пущать не велено
Переход по льду через каналы запрещен по непрочности льда. Спуски загорожены досками, но, невзирая на это, проходящие по набережной то и дело пытаются подлезть под доски, чтобы спуститься на лед и перейти на другую сторону канала.
– Куда лезешь! Нельзя… – кричит стоящий невдалеке городовой.
– Отчего нельзя? – спрашивает мужичонка в дырявом полушубке и в фуражке с надорванным козырьком и слегка пьяненький.
– Пущать не велено. Иди через мост.
– Эко место через мост! Тут ближе… Отчего пущать не велено?
– Видишь, лед-то какой… Провалишься. Вчера уж и так мальчик провалился; насилу вытащили.
– Так ведь то мальчик несмышленый, а мы слава те господи…
Мужичонка опять пытается подлезть под доски.
– Не смей, тебе говорят! – кричит городовой. – Провалишься, так потом возись тут с тобой.
– Зачем провалиться… Бог милостив… Неужто уж как пойду, так и провалюсь?
– Пошел прочь! Иди, иди, не проклажайся!
– Ой? Что такой строгий?.. А вот ты посмотри, как я не провалюсь. Не все же проваливаются. Мы тоже на Владычицу Царицу Небесную уповаем.
– А вот поговори еще, так сейчас в участок отправлю.
– Ну что ж, отправь. Кому участок, а мне дом. Нам участок-то – не диво…
– Иди, иди, пока шея цела… – говорит городовой и подходит к мужичонке.
– Да тебе какая забота, что я провалюсь? Ну, провалюсь. Я провалюсь, а не ты.
– Поговори, поговори еще…
– И поговорю…
– Ну?! – делает движение вперед городовой.
Мужичонка бежит от него.
Через минуту к заложенному досками спуску подходит баба в байковом платке на голове и с жестяной коробкой в руках, озирается по сторонам и хочет юркнуть под доску.
– Куда? Видишь, загорожено! – кричит на нее городовой.
– Мне, голубчик, только бы на ту сторону. Вон в том доме, напротив, землячка у меня живет, так к ней, – отвечает баба.
– Нельзя. Пущать не велено через лед, и для того загородка поставлена.
– Да что мне загородка… Я не барыня, я и под доски подлезу. Будто уж тягость какая под доски…
– Иди кругом на мост.
– Да мне ведь, милый ты мой, только на минуточку… Мне вон только фунт кофею смолоть у землячки. И не пошла бы, да мельницы у меня нет, а у ней есть.
– Говорят тебе, нельзя. Утонешь.
– И, что ты, родной! Отродясь никогда не тонула, а тут вдруг… Вчера еще ходили мы.
– Вчера ходили, а сегодня не пускают.
– Ну вот, полно… Я и городовиху-то твою знаю. Мы с ней вместе в бане парились.
– Городовиха тут в состав не входит. Проходи знай, не проклажайся.
– Скажи на милость, какой строгий! А еще знакомый человек!
– Ну-ну-ну…
– Чего нукаешь-то? Я не лошадь. Ты на жену нукай, а не на меня. Я тебе не таковская досталась. Вишь, какой выискался! – бормочет баба, пятясь от спуска.
– Поговори еще, поговори!..
– И поговорю. Экий король какой лимонский! Погоди, брат, я еще городовихе твоей нажалуюсь, – издали угрожает баба и плюет.
А у спуска между тем стоял уже торговый человек, в синем кафтане на лисьем меху, смотрел через загородку на лед и в нерешимости передвигал картуз со лба на затылок и обратно.
– Не пущают? – спросил он наконец городового.
– Да, не велено пущать, потому лед непрочен. Сам видишь, какой теперь лед.
– А ведь вчера еще ходили.
– Вчера ходили, а сегодня пущать не велено. Вот и досками загородили.
– Доски что! Под доски-то и подлезть можно. Долго ли тут? Взял вот, наклонился…
– Ни-ни-ни… И думать не моги. Иди своей дорогой, а там через мост.
– Шутка – через мост! Мне бы только в рынок… А рынок-то вот он.
– Все равно нельзя. Вчера мальчик у Семеновского моста провалился, так насилу вытащили. У Калинкина моста баба провалилась.
– Так ведь то у Семеновского да у Калинкина, а здесь совсем другое дело. Неужто так-таки и не пропустишь?
– Чудак-человек! Как я тебя пропущу, коли пущать не велено.
– А ты пусти по знакомству. Мы вот из этого красного дома и тебя в лицо очень чудесно знаем.
– И по знакомству нельзя, коли пущать не велено. Утонешь, так ведь с нас спросят.
– Где утонуть! Лед крепкий. Так нельзя?
– И зачем только такие разговоры, коли нельзя! Препона есть – и слушайтесь.
– Что мне твоя препона! Препона! Небось сунул бы тебе гривенник, так и препоны бы не было.
– Ты, брат, говорить говори, да не заговаривайся.
– Я и то не заговариваюсь. Уж вы эфиопы известные.
– В участок, верно, хочешь? Я отправлю, не посмотрю, что у тебя кафтан на лисьем меху. Иди лучше от греха!
Торговый человек, бормоча под нос ругательства, отошел от спуска. К спуску подошел солдат в фуражке и с узелком, потрогал доски, ступил на одну из них одной ногой и занес другую ногу, чтоб перелезть.
– Куда, кавалер, лезешь! Нельзя! Видишь, загорожено! – крикнул городовой.
– Неужто уж солдату-то нельзя? Я солдат.
– Вижу, что не извозчик. Иди через мост. Через лед запрещено ходить.
– С какой же это стати, коли он крепкий совсем? Мы в Туретчине и не через такой переходили, да Бог миловал.
– То в Туретчине, а это в городе Санкт-Питербурхе.
– Да мне только бы сапожного товару в рынке купить. Я сапоги хочу шить.
– И за сапожным товаром нельзя. Ну, чего ты разговариваешь? Казенный человек и разговариваешь. Коли казенный человек, ты должен всякую правилу соблюдать.
– Мы и соблюдаем. А только зачем же препятствовать, коли человеку за сапожным товаром надо, – в неудовольствии бормочет солдат и отходит.
Перед спуском останавливается офицер.
– Городовой! Что это за глупости такие выдумали! Вдруг загородка! – кричит он.
– По непрочности льда, ваше благородие, – отвечает городовой.
– Но непрочности! Такой лед артиллерию должен выдержать.
– Вчера ночью загородили, ваше благородие, – отвечает городовой.
– Не хочется мне только под доски лезть, а то не посмотрел бы я на твое «пущать не велено», – говорит офицер, отходя от спуска.
Подбегают две чуйки и лезут через загородку.
– Куда вы, оглашенные? Эй, вы! Картузы! – раздается голос городового.
– Да нам на ту сторону.
– Видите, загородка стоит – значит, нельзя ходить.
– Мало ли, что загородка! Мы и давеча таким же манером. Долго ли тут перелезть?
– Сходите, сходите прочь.
– Чего ты гонишь-то? Мы свои, мы из рынка. Мы торговцы.
– И своим, и торговцам нельзя. Идите прочь.
– Говорим тебе, что мы и давеча с той стороны перелезли, так отчего ж теперь-то нельзя.
– Давеча я не видал; а видел, так уж бы…
– А ты и теперь не смотри. Отвернись, а мы перелезем.
– Сказано вам, что пущать не велено! – возвышает голос городовой.
– Скажи на милость, какой Иван Грозный!
Отходят от спуска и чуйки, но к спуску тотчас же подбегает мальчишка, ложится и хочет подлезть под деревянную загородку. Городовой бросается к нему и поднимает его за ухо. Мальчишка визжит.
