В балете
Воскресенье. На сцене Большого театра идет старый балет «Зорайя». Театральная зала полна. Публика самая разношерстная. В верхних ярусах лож заседают с ребятами и ведут вслух разговоры, рассказывая им содержание балета и, разумеется, многое перевирая. В задних рядах кресел изрядное количество купцов с женами, с особенным вниманием старающихся понять содержание балета. Здесь идут также разговоры вслух. Перворядные балетные завсегдатаи зевают и оживляются только при танцах тех номеров, которые уже успели войти в славу. Раек гогочет и аплодирует после каждого танца.
– Не скучаешь, Настасья Дмитриевна? – спрашивает в креслах очень приличного вида купец свою нарядно одетую жену.
– Нет, ничего, только маленько спина заболела, – отвечает она. – Конечно, разговорная игра лучше, а и здесь для глаз занятно. Я даже теперь кой-что из танцевального разговора понимать начинаю.
– Почаще в балет ходить, так можно все понимать, каждое ножное слово.
– Ножные-то слова труднее, а вот ручные слова, так я почти все понимаю.
– И до ножных можно своим умом дойти. Вон те господа из первых рядов все до капельки понимают. Вся штука тут, как кто ногой ступит. Пяткой – одно обозначение, носком – другое. Опять же, с вывертом или без выверта, с присяганием или без присягания.
– Надо полагать, ведь книжки такие есть, где все, и ножные, и ручные слова на русский язык переведены? – спрашивает жена.
– Словарь балетного языка? Конечно, есть. Только ведь это совсем не то, что глухонемой язык. Тут каждая улыбка, каждая пятка что-нибудь обозначает. Плечом ли потрясла, с перевальцем ли по сцене пробежала – все это балетные слова.
– Знаю, знаю. Первое, что понимать начинаешь, – это любовные балетные слова; убийственные слова также не трудны, а вот съедобные – те труднее.
– И съедобные не трудны. Раскроет рот, ткнет туда пальцем – значит, есть хочу; щелкнет себя по галстуку – выпить надо.
– Это-то я и сама знаю. А что выпить? Можно просить выпить квасу и можно просить выпить водки. А ведь на все это свое обозначение есть. Непременно они какое-нибудь пояснение ногой делают.
– Кто щелкнул себя по галстуку, тот уж наверное вина просит. Порядок-то известный.
– Это мужчины. Ну а женский пол? Ведь они без галстуков и даже с открытой шеей.
– По голой шее щелкают. Понять-то все равно можно. Будто по галстуку. А кто квасу хочет выпить, тот поднесет кулак ко рту, откинет голову назад и покажет на сердце: дескать, томит, смерть пить хочу.
– В том-то и дело, что на сердце показать любовное слово считается.
– Врешь. Тогда обеими руками на сердце показывают, ежели любовные слова требуется обозначить.
– Вот ты и не знаешь. Обе руки к сердцу значит: «очень люблю, жить не могу», а одной рукой простое слово: «люблю».
– Ну, коли выпить квасу, то кулаком на сердце покажет и потрет это самое место: дескать, вот как томит нутро, что даже смерть…
– Нет, что-нибудь другое. Как же это так: и про любовь на сердце показывает, и про квас! Так сбиться можно. Танцор показывает, что он квасу просит, а танцовщица может понять, что он влюблен.
– Коли уж условие между собой есть, то не собьется, все поймет. Любовь или квас? Это всякому понятно.
– Про то я и говорю, что какое-нибудь другое условие есть насчет квасу, кроме сердца. Сердце – это любовь, по лбу себя ударить – дескать, безумие всяких чувств.
– Ну, не скажи. Скорей же, ежели по лбу себя ударит, то, значит, показывает, что ума много. А безумие чувств – за затылок схватится. Да уж балетные знают, как и что, с малолетства этому учатся, как без слов разговаривать. С семи лет их в училище-то жучить начинают. Иная к двадцати-то годам совсем от словесного разговора отвыкнет.
– Что ты! – улыбнулась жена. – Да разве женщину от разговора отучишь? Никогда. Женщина любит разговор рассыпать. Ты вот говоришь, что отвыкнет, а я тебе говорю, что совсем напротив. Я вот в бане иногда с двумя балетными разговариваю, так такие тараторки, что не приведи бог. Придут в баню – уж они трещат, трещат… Ну, просто без умолку. Да и теперь вот эти, что танцуют… Ты думаешь, они промеж себя не разговаривают во время танцев словесным языком? В лучшем виде разговаривают. Вот эти черненькая и беленькая, которые с левого боку дрыгаются… Видишь, шепчутся между собой… Ногами, руками и улыбками они, как следовает по представлению, балетный разговор для публики ведут, а для себя словесный разговор. И непременно нас судачат. Вон черненькая прямо на меня смотрит. Ей что… Ей шляпка моя понравилась. Об шляпке моей она и говорит своей беленькой подруге.
– Поди ты! – толкнул купец плечом жену. – Станет она твою шляпку смотреть! Не на шляпку она смотрит, а на калегварда. Что ей шляпка?
– А я тебе говорю, что на шляпку. Я уж женскую-то природу лучше тебя знаю. Кабы она на калегварда смотрела, так совсем не ту улыбку бы делала. А это улыбка язвительная, завистливая. Я даже знаю, что черненькая говорит своей подруге: «Вон, мол, купчиха какой огород цветов себе на шляпку наворотила. Огород наворотила и птицу сверху посадила». Всегда уж женщины так друг друга судачат.
– Ну, тебе и книги в руки, – согласился купец. – Смотри представление-то.
– Я и представление смотрю, и их словесный разговор наблюдаю. Я по губам вижу, которая о чем разговаривает. Вот эта рыженькая, что слева, вот эта про калегварда разговаривает, потому у ней уж совсем другая улыбка. А вон та…
В это время начался танец бедуинов в белых плащах. Купец перебил жену:
– Да полно тебе… Смотри, какие в белых простынях выбежали. Надо полагать, из бани выскочили или прямо с купанья. Ну-ка, вот давай разбирать, к чему тут у них баня приплетена и зачем они в простынях по сцене мечутся. Ты сейчас мне говорила, что уж начинаешь понимать балетный язык.
– Я любовный балетный язык понимать начала, а не банный.
– А ты и до банного старайся дойти. Ну-ка… Чего они выскочили да замотались по сцене?
– Да надо полагать так, что мужчины к ним в женскую баню вошли. Ну, они простыни на себя накинули, выбежали вон из бани и мечутся.
– Зачем же мужчины? А не могла баня загореться? От мужчины не сгоришь, а от пожара сгореть можно. Вишь, как мечутся. От мужчины так не замечешься.
– Ну, пожар так пожар…
– Нет, уж ты наверно мне скажи: пожар или мужчины?
– И то и другое. Коли пожар случится в бане, то первым делом мужчины прибегут ее тушить. Значит, тут и пожар, и мужчины.
Купец не унимался.
– А ежели не пожар, а потолок обвалился? Ведь может же в бане потолок обвалиться? – спрашивал он.
– Ежели бы потолок обвалился, то уж кого-нибудь искровенило бы. А тут на простынях крови не видать.
– Потолок может и без искровенения обвалиться. Кого уж хорошенько пришибет потолком и до крови, тот на месте без чувств лежит, а не бегает. Ну-ка, потолок или пожар?
– Да что вы, в самом деле, ко мне пристали, Иван Иваныч! Купите мне прежде словарь балетных слов, а потом и спрашивайте разные тонкости! – огрызнулась жена и отвернулась от мужа.
Муж откинулся на спинку кресла и самодовольно улыбался, колыхая животом.
