Сирена

Одна из многочисленных портерных с женской прислугой. Обстановка самая обыкновенная. Тяжелые стулья около столов с толстыми неуклюжими ножками, на стенах в рамках картинки из премий журналов «Нивы», «Живописного обозрения». За стойкой – хозяин в зеленом переднике, с большим золотым перстнем на указательном пальце и с таковой же часовой цепочкой через шею. Пятый час. Посетителей в портерной немного – два-три человека. Одна из подносчиц, коренастая женщина с несколько опухшим лицом и сильно развитой грудью, приютилась около стола и гадает хлебным шариком на «Царе Соломоне»; другая сидит подле окна, глядит на улицу и, зевая во весь рот, вяжет чулок; третья, несколько наряднее двух первых одетая, с бронзовой шпагой в косе, в дешевеньких браслетах на руках и с сильно подведенными бровями, «занимается с гостем», то есть сидит около молодого парня, одетого в сибирку, пьет с ним пиво и разговаривает полушепотом. Парень изрядно уже выпивши, впился в нее посоловелыми глазами и время от времени потрясает русыми кудрями с пробором посредине, стараясь, чтобы волосы не лезли ему на лоб. Подносчица курит папиросу и говорит:

– Кабы уж такие пронзительные чувства у тебя были, то не жался бы, а взял да и подарил мне часы с цепочкой. А то вторую неделю прошу и все без толку.

– Часы с цепочкой! А из каких доходов? – отвечает чистосердечно парень. – Жалованье наше маленькое, из него не разгуляешься. На Троицу в деревню родительнице тридцать рублев послал, об Ильине дне сапоги себе справил, на Успенье сибирку себе купил в рынке, а вот теперь около Покрова брат в свое место поедет солдатский жребий вынимать, так ему дать надо.

– Жалованье тут ни при чем. Кабы любил, так подарил бы… Мы тоже ваши приказчицкие-то порядки знаем.

– Знаешь, да не очень. Ты поди-ка поговори с нашим хозяином. У него своего-то собственного истинику не допросишься, а не токмо что вперед взять…

– А ты зачем просишь? Гляди ему в зубы-то… Ты сам возьми.

– То есть как же это так – сам? – недоумевал парень.

– Очень просто: как приказчики берут. Будто уж вы без греха? Свои берешь. Потом заживешь.

– Ты, я вижу, совсем дура!

– Нет, ты дурак, а не я дура. А я ваше приказчицкое дело понимаю чудесно, – стоит на своем женщина.

– Да ведь ежели у него тайком из выручки взять, да потом сказать, так он такое тебе пресс-папье с бордюром покажет, что небо-то с овчинку покажется.

– А ты коли уж что тайком успел взять, про то и молчи. Зачем говорить? Вот и выходит, что ты дурак набитый.

– Да ведь это значит… – замялся парень и, махнув рукой, прибавил: – Эх, не дело ты говоришь! Зачем дьяволить? Ты не дьяволи, ты путем разговаривай. И так уж соблазну много, а ты еще соблазняешь. Ведь это значит…

– То и значит, что взял… – отвечала женщина и усиленно затянулась папироской. – Пей пиво-то. Чего зеваешь! На словах-то вы все про любовь прытки, а как дойдет до дела, то и нет вас. А я страдаю, ночей не сплю по любве к тебе.

– А я? Нешто я не то же самое? – слезливо пробормотал парень. – Я вон у хозяина в баню отпрошусь, а сам сюда… Куда бы ни послал, слетаю на извозчике, а сам по дороге сюда… Ты думаешь, мало разговоров-то у нас с ним? И то замечает: «Куда, – говорит, – тебя ни пошли, ты словно в воду канешь».

– А ты эту разговорную часть мимо ушей пропущай. А то разговоров много, а я все ни при чем, все без часов.

– Погоди, справлюсь маленько, так к Рождеству подарю.

– К Рождеству! Да до Рождества-то еще улитка когда дотащится. Какая ты рохля, посмотрю я на тебя. Совсем даже и не мужчина. Тебе говорят, как надо действовать, а ты: дай справлюсь. Василий Максимыч тоже на приказчицком положении служит, да еще на извозчичьем дворе, а не около выручки, жалованья-то меньше твоего получает, да ведь подарил же мне браслетку. Вот она, – похвасталась женщина.

Парень сверкнул глазами и сжал кулаки.

– А за эту браслетку я ему все ребра переломаю! Вот что я ему сделаю… – возвысил он голос.

– Посмей только. Чуть что – я сейчас и сидеть не стану, и не услышишь ты от меня здесь в портерной ни одного ласкового слова. Даже подавать тебе пива не буду. Пущай другие девушки подают, а я с озорниками не знаюсь. Гость мне сувенирный суприз делает, а он его бить будет! Что ты такое? Какую ты волю и праву забрал, чтоб надо мной тиранствовать? От самого тебя, окромя комплиментных куплетов да посулов, как от козла – ни шерсти, ни молока, а тот мне браслетку подарил. Так рассуди сам: кому я должна быть подвержена?.. А я все-таки себя соблюдаю и к тебе с чувством… Браслетка или пустые слова…

– А ты прежде спроси, как ему браслетка-то досталась… на какие деньги.

– А мне какое дело рассуждать, как она ему досталась и на какие деньги? Подарил браслетку – и весь сказ. В одно слово подарил. С вечера ему сказала, а на другой день у меня браслетка… Пьян был, когда я ему говорила, а все-таки об браслетке вспомнил.

– Да ведь он, может статься, овес хозяйский продал да браслетку-то тебе купил.

– На браслетке ничего этого не написано, а написаны одни только комплиментные французские слова. Вот посмотри, полюбуйся… И никаким хозяйским овсом она не пахнет. А браслетка как браслетка…

– Покажи сюда. Дай в руки-то посмотреть.

– Чтобы ты ее изломал? Нет, брат, мы эти вещи-то понимаем.

– Ага, шкура барабанная, догадалась! А уж то бы я тебе из этой браслетки блин сделал.

– А ты как смеешь ругаться! Еще не в душеньки тебе досталась, на содержание меня не брал. Шкура барабанная! И шкура, да не твоя.

– Да ведь это я любя. Кипит вот здесь… Вот какая ревность, – указал парень на грудь и стиснул зубы.

– Кто любит, тот браслетки дарит, – поддразнивала женщина. – И только уж мне говорить-то ему сразу не хочется, а ежели ему сказать, то он и часы с цепочкой подарит, потому он мужчина обходительный.

– Хозяйского коня со двора сведет, так и часы подарит… – взволнованным голосом проговорил парень.

– А мне наплевать. Хоть он самого хозяина со двора сведи. Были бы часы, – цинически отвечала женщина. – У него и глаза такие пронзительные, как таракашки.

– Ну, девка! Чисто сатана какая-то! Черти так святых угодников не соблазняли, как ты меня. Всю душу вымотала своим дьявольским наущением.

– Говорю тебе, не смей ругаться! – погрозила ему женщина.

– Да ведь ты на грех человека наущаешь.

– А уж будто ты и не грешен? Будто и не запускал руку в хозяйскую выручку?

– Я? – поднял голову парень. – Меня как маменька из деревни в науку к хозяину отпустивши благословила и заказала, так я, ее слезы памятовавши, до сих пор от хозяйского добра щетинкой не попользовался.

– Уж будто тогда ящик пастилы принес мне, так заплатил за нее?

– Конечно же, заплатил. Вот как ты говоришь! Ты даже и не знаешь. У нас в лабазе даже и пастилы нет. Этим товаром мы даже и не торгуем.

– А чем же вы торгуете?

– Мука, крупа, овес, свечи, мыло, масла всякие.

– Ну и принеси мне завтра фунт стеариновых свечей да так по фунту всякий раз и носи.

– Это зачем же тебе?

– Чудак-человек! Ведь я на своей квартире живу, так надо же мне чем-нибудь освещаться. Да мыла казанского принеси, да крахмалу.

– А прямо на квартиру можно принесть? – спросил парень и улыбнулся.

– Да ведь я на квартире только вечером после запора портерной бываю.

– А нам после запора-то еще удобнее. Ведь и мы к этому времени лабаз запираем.

Женщина тоже улыбнулась.

– Ежели с часами, то и на квартиру приходи.

Парень почесал затылок и потряс головой.

– Эх! На великий грех ты меня наущаешь! Ну да ладно. Часы будут, с часами приду, – сказал он и залпом выпил стакан пива.