Уличное чтение
На Невском проспекте на решетке Екатерининского сквера развешаны листы картона с налепленными на них листами народных книжек. Тут «Беседа с воинами о вреде пьянства», «Жизнь и чудеса Николая Чудотворца», «Жизнь и смерть пьяницы», «Житие Филарета Милостивого» и т. п. Кем эти книжки вывешены – неизвестно, но около картонов целый день толпится масса разношерстного народа. Всякий проходящий мимо останавливается и задает друг другу вопросы, для чего вывешены листы. Некоторые неграмотные спрашивают, не про набор ли это пропечатано; грамотные читают вслух. Идет обсуждение прочитанного. Тут мужики, бабы, мальчишки, солдаты. Останавливаются подчас офицер, плюшевый цилиндр в лайковых перчатках, дама в бархатном пальто, пробегут расклеенное на картонах и отходят прочь.
Стоит мужик с желтыми нечищеными сапогами под мышкой и тупо смотрит на печатаные листы. Он даже лизнул палец и ковырнул им по бумаге. Рядом с ним рослый бакенбардист в шляпе котелком и с пенсне на носу.
– Это, господин, про что же тут пропечатано? Не про набор ли? – спрашивает мужик.
– Нет, это назидательные книжки, – отвечает бакенбардист.
– Книжки? – ухмыляется мужик. – Что вы, барин! Мы хоть и неграмотные, а тоже видали, какие книжки-то бывают. Нешто книжки такие?.. Скорей же, это газетины.
– Коли не веришь, так зачем же спрашиваешь? Ты видал книжки сложенные и сброшюрованные, а это книжки в листах и расклеенные на картоне. Вот тут описана жизнь и смерть пьяницы.
– Зачем же они расклеены?
– А затем, чтобы вашего брата мужика от кабака отучить. Идет мужик мимо, остановится, прочтет, какое это страшное зло – пьянство, и не пойдет в кабак.
– Пойдет, все одно пойдет. От кабака не отучишь. Вот я сейчас в рынке сапоги покупал, так надо же их спрыснуть? Ну, и пойду в кабак. Как только проберусь на Выборгскую сторону, где мы на фатере стоим, так сейчас в кабак и зайду.
Подходят рыжая борода в чуйке и женщина в расписном платке на голове, концы которого спущены на плечи синего кафтана с необыкновенно длинными рукавами.
– Пропечатано что-то… Прочти-ка, Захар Ильич… Не про войну ли опять? – говорит женщина.
– Какая тут война! Просто афишка с обозначением, у кого кобель пропал, где какой киатр представляют, куфарка ищет места – вот и вся музыка… – отвечает чуйка, но, взглянув попристальнее, спохватывается и говорит: – Ай, нет! Тут совсем другая статья, тут описание. Жизнь и смерть пьяницы пропечатана.
– Это про кого же? Прочти-ка: не про нашего ли Левонтия?
– Ну вот! Станут про Левонтия писать, как же! Скорее же, про какого-нибудь знатного барина пьяного, как он свою жизнь скончал, пропечатано. Что такое Левонтий? Кучер и больше ничего. Слишком много чести.
– Нет, я к тому, что человек-то от вина сгорел. И так удивительно он от вина сгорел, сразу. Тогда ведь потрошили его доктора и, говорят, нашли одни уголья у него в нутре.
– И уголья у простого человека немудрено найти. Мало ли мужиков от вина сгорает, но об них не пишут; а это беспременно генерал какой-нибудь от пьянства умер – вот его и удостоили, чтобы все читали.
Подходит баба в байковом платке и в ситцевом шугае.
– Землячок, вы грамотный? – обращается она к чуйке.
– По печатному разбираем, – отвечает чуйка.
– Говорят, тут объявки всякие обозначены. Прочти, голубчик, нет ли чего про бамбардира Амоса Поликарпова. Кум он мне. В прошлом году угнали в Вихляндию, и пропал человек, ни слуху ни духу.
– Тут только про пьянственную смерть, а про бомбардиров ничего нет.
– Ничего нет? Ах ты господи! – вздыхает баба. – Нигде, значит, и узнать нельзя. Куда ни совалась, нигде не знают. Увел он у меня с собой шубу заячью, а в шубе-то было четырнадцать рублев денег зашито.
– Четырнадцать рублев? Ну и пиши пропало! Где ж тут по улицам искать!
– Человек-то ведь какой был душевный! И не подумала бы я никогда… – продолжает баба.
– Тетка! Чего ты скулишь? Иди сюда, я тебе про жизнь и чудеса Николая Чудотворца прочту, – манит бабу новый романовский полушубок, стоящий у другого картона.
Пожилая дама в бархатном пальто рассматривает в лорнет картон и говорит своей молоденькой дочке, стреляющей глазами по проходящим молодым мужчинам:
– Ах, как это прекрасно! Ах, какая это счастливая идея! Я давно говорила княгине Востринской, что народу надо силой навязывать назидательные книжки. Смотри, Мари: «Житие Филарета Милостивого… Толкование на службу всенощного бдения». И посмотри, как это должно поднять нравственность народа. А то ведь наш простой народ ничего, кроме кабака и трактира, не знает.
– Вы, маменька, карманы-то берегите, около вас мальчишки трутся и сейчас что-нибудь вытянут, – остерегает ее дочь. – Выньте из кармана и отдайте мне вашу пачку кружев.
– Да, тут надо ухо востро держать, – присоединяется к разговору красноносый мужчина в картузе и потертом пальто. – Про Николу-то народ читает, а сам и чужие карманы не оставляет без видимости. Даве карманники у барыни в лучшем виде кошелек с деньгами выудили. Завела она было с мужиком разговор про Варвару Великомученицу, а мальчишка цап из кармана, да и был таков.
Стоят два рослых казака в серых шинелях и красных фуражках. Один из них присел на корточки и читает:
– «Беседа священника с воинами о пьянстве»… Тут объяснение, что воины пить не должны, – говорит он.
– Отчего такое? – ухмыляется другой казак. – Воину-то и пить. В стужу не выпить, так беда. Как тут не пить, коли нам и от начальства полагается? Неужто от казенной чарки отказываться? Ну, читай… Что дальше? – говорит он товарищу.
– Дальше не могу. Неловко согнувшись-то читать. Не наземь же мне сесть. Это, надо полагать, не для нас пропечатано, а для кадетиков, оттого так низко и подвешено, чтоб под рост им было. Пойдем в рынок… А то стемнеет, и в лавке надуют.
К картону подбегает дворник с бляхой и с книгой.
– «Жизнь и смерть пьяницы…» – читает он. – Тьфу ты! А я думал, опять какой-нибудь приказ о дворниках, как им у ворот на карауле быть.
– Иди сюда. Тут занятнее… – подзывает дворника к своему картону романовский полушубок.
– Пущай! – машет рукой дворник. – Нам нечего читать. По нынешним временам такие строгости пошли насчет дворников, что нам самим хоть и на местах не служи.
Стоят двое мастеровых. У одного мешок инструментов, из которого выглядывает ручка коловорота, у другого – пила и кусок ореховой фанерки.
– Читай-ка, Митрофаныч, что про пьяницу-то писано… – говорит коловорот. – Верно, уж какой-нибудь несообразительный был, коли про его пьянство пропечатали.
– Ну вот! Что тут на улице читать! – отвечает пила. – Кабы потемнее было, так спереть домой эту картонку и дома прочесть – вот это было бы ладно.
– Да ты только прочти: про столяра или про сапожника… Ежели про сапожника, то и не надо.
– Должно быть, про портного. Ну его… Пойдем… Рано пошабашили, так лучше по дороге в трактир зайти. Брось!
– Зачем бросать? – пристает к их разговору пожилой чиновник с зеленым околышком на фуражке. – Эти вещи нарочно для вас вывешены, чтоб от трактира отклонять.
– Это для пьяниц, ваше благородие, а мы не пьяницы. Мы ежели и загуляем, то в праздник только, на другой день опохмелимся, как следовает, вечером сходим в баню, а уж во вторник за работу садимся. А чтобы неделю пить, у нас этого нет. Пойдем, Алексей! Что тут валандаться!
Останавливаются два торговых человека в сибирках и обходят все картоны, просматривая их и прочитывая заголовки.
– Беседа о пьянстве… – читает торговый человек и, как бы спохватившись, говорит другому торговому человеку: – Выпить нам с тобой надо – вот что мы с тобой забыли. И вертится в голове, что что-то хотел сделать нужное, а что – забыл. Да вот эта самая беседа о пьянстве про выпивку напомнила. Пойдем в трактир.
