Хлеб вздорожал

Мелочная лавочка со всей ее обыденной обстановкой. Утро. Покупатели столпились и ропщут, что повысились цены на печеный хлеб. Есть кухарки, есть хозяйки, мужик с артельной квартиры.

Влетает в лавочку кухарка, и сзади ее шествует пожилая барыня.

– На вот тебе… Получай. Самою барыню к тебе привела. Как хочешь, так с ней сам и разговаривай, а мне уж невтерпеж от нее из-за этого хлеба попреки слушать, – обращается кухарка к приказчику мелочной лавочки и, запыхавшись, отходит в сторону.

К прилавку подскакивает барыня.

– Опять хлеб вздорожал? – спрашивает она, гордо подняв голову.

– Всего только полкопейки на фунт, сударыня, – отвечает приказчик. – Нам самим обидно, да ничего не поделаешь. На Калашниковской пристани мучные торговцы оченно нас теснят. В сентябре рубль за рублем три рубля на куль прибавили.

– Опять калашниковцы! Да когда же вы будете сами-то виноваты! Это из рук вон! Повсеместный урожай, хлеба в России не оберешься, а они цены поднимают! – горячится барыня.

– Да ведь мы, сударыня, в России не покупаем, а берем у калашниковцев, а те цепы надбавляют. Да еще за свои-то деньги муки наищешься. Не продают. «Барыш, – говорят, – от нас не уйдет, а лежанье цену даст».

– Заговаривай зубы-то! Заговаривай! Хорошенько его, барыня! – подзуживает мужик.

– Ты чего?.. Чего ты там!.. Тебе в чужой разговор лезть нечего! – набрасывается на него приказчик. – Не хочешь покупать и ступай вон. Ищи, где дешевле. Покупать не покупаешь, а по мешкам да по кадкам только лапой шаришь.

– Когда я шарил? Где я шарил? Докажи!

– А сейчас груздь из кадушки съел. Ты думаешь, я не вижу? Все вижу. У меня глаза-то и на затылке есть.

– Должен же я попробовать, коли мне груздей надо.

– Груздей! Ты груздя-то и в Христов день не видишь. Покупатель!

– Однако что же это будет? – перебивает барыня. – Сегодня вы полкопейки набавили, завтра набавите полкопейки, послезавтра еще… Почем же мы будем покупать хлеб зимой?

– На все Божья воля, сударыня, – отвечает приказчик. – Нам самим приятнее, коли ежели в прежней цене, потому тогда тишь да гладь, да божья благодать, и покупатель не жалится. А теперь, извольте видеть, какое в лавке светопреставление! С утра народ галдит. Каждому объясняй, почему да отчего… Что одних ругательств от покупателев примешь!

– Мало еще вас ругают. Да и что вам брань? Брань на вороту не виснет.

– Помилуйте, за что же, коли мы не виноваты. Не в убыток же продавать… А тут одних ругательств в лавке столько напущено, что хоть топор повесь.

– Кровопийцы вы анафемские! Кровь вы из бедных людей пьете! Мало вам осины, треклятым! – подскакивает женщина в линючем грязном платье и с синяком на виске.

Приказчик складывает на груди руки.

– Выпущай, выпущай всю бомбардировку-то… Одно уж к одному… – говорит он спокойно в ответ на ругательства и обращается к барыне: – Вот вы и послушайте, сударыня, какие комплименты! Как только икона-то на стене в лавке терпит все эти стихеры.

– Понятное дело, что бедный народ озлоблен. Бедному народу очень чувствительно полкопейки на фунт лишнего, – бормочет барыня.

– А вам? Вам чувствительно? Вы, кажется, слава те господи, однако вот тоже…

– Я не за себя, а за принцип хлопочу.

– А с чего вам за господина Принцыпа хлопотать, коли он у нас вовсе и не покупает?

– Дурак! Совсем дурак! – всплескивает руками барыня.

– Ну, вот и извольте видеть… И вы дурака выпустили. Да уже ругайте, стерпим. А только обидно… потому все эти куплеты должны к хозяину относиться, а я приказчик…

– Зови сюда хозяина. Я и с ним так же поговорю.

– Можно-с… Он в пекарне сидит. А только на все эти ваши ругательные оперетки он так же, как и я, на калашниковцев будет жалиться, – дал ответ приказчик и крикнул за перегородку: – Макар Лукьяныч! Вас барыня просит.

– Скажи, что надворная советница Таковская, – прибавила барыня.

– Надворная советница… – повторил приказчик.

– Иду, сейчас… – откликнулся из-за перегородки хозяин и вышел в лавку.

Это был приземистый и жирный купец в широком пальто и с еле растущей седой бородкой на круглом лице.

– Послушайте, господин хозяин! Что же это такое? Когда же этому будет конец? – начала барыня. – То вы понижаете цену, то вы повышаете и словно издеваетесь над покупателями. Я, собственно, пришла…

– Позвольте, сударыня… Вы это, верно, насчет вздорожания хлеба? – перебил барыню хозяин. – Доложу вам… Да вот-с… Вот святая икона…

Хозяин взглянул на образ.

– Мне не полкопейки на фунт дороги, но я, собственно, пришла узнать, не надувает ли меня кухарка, говоря, что хлеб дороже.

– Надуешь тебя, как же! – произносит стоящая около бочки огурцов чья-то чужая, растрепанная кухарка. – Таких барынь только и надувать!

Барыня сверкнула в сторону кухарки глазами.

– Прежде всего, запретите этой хамке вмешиваться в наш разговор, – обратилась она к хозяину.

– Ты, умница, чего суешься? С тобой госпожа не разговаривает, ты и молчи, – отнесся хозяин к кухарке и продолжал: – Вот вам, сударыня, святая икона, что тут не мы, а калашниковцы. Ей-ей, в летнюю пору, когда за три копейки продавали, от хлеба больше барыша было, нежели вот теперь, когда за три с половиной продаем. Поверьте совести, даром божиться не буду.

– Но остановитесь ли вы на этой цене?

– А уж это надо у калашниковцев спросить. Так теснят, что и не приведи бог. Поднимут еще цену, так будем и дороже продавать. Вы попросите супруга, чтобы он на Калашниковскую пристань съездил да в Барановский трактир зашел. На манер биржи этот самый трактир, всякие хлебные дела там делаются. Так вот пусть зайдет ваш супруг в Барановский трактир и посмотрит, как калашниковские хлебные торговцы над мелочными лавочниками куражатся, когда те у них муку покупают. Ты ему доказываешь, а он с тобой и разговаривать не хочет. Как на последнюю насекомую на лавочника-то смотрит. «Вы-де мелкопитающиеся, а мы – львы». Да деньги вперед на бочку ему выкладывай, мирвольства никакого, а сами мы изволь на книжку продавать, да еще в долгах пропадет сколько. Так вот вы и учтите. Стачка у них. Ничего не поделаешь.

– Странно… – проговорила барыня. – Отчего же калашниковцев никто не обуздает? Ведь есть же и на них гроза.

– Когда был граф Лорис-Меликов, то, дай Бог ему здоровья, попришпилил им маленько хвосты-то, а вот теперь они опять забыли науку. Хлебная комиссия закупкой хлеба умела с ними орудовать. Много кислой шерсти она с них посбила, а вот теперь закупки нет – они и властвуют. Все упование, сударыня, на хлебную комиссию.

– Вы, хозяин, без упования велите хлеб-от без надбавки оставить. Что нам упование? Упованием сыт не будешь, – сказал мужик.

– Нельзя, друг… Нам тоже не разоряться же стать, – отвечал хозяин. – Три рубля на куль лишней переплаты – не шутка. Надо откуда-нибудь ее выручать.

Мужик почесал затылок.

– Вешай каравай. Что с вами делать! – сказал мужик приказчику. – Делать нечего, скажу артели… Как она хочет, так пусть и плачется.

– А вам, сударыня, прикажете вашу препорцию? – отнесся приказчик к барыне.

– Само собой. Нельзя же без хлеба сидеть. Я, главное, из-за того пришла, что полагала, что кухарка себе полкопейки ворует, – отвечала барыня.