После заседания в суде

Стемнело, и в квартире купца Амоса Тихоновича Слепородова зажгли лампы. Часы с кукушкой прокуковали семь.

– Маменька, что же это такое? Семь часов, а папеньки до сих пор дома нет. Уж не засудили ли его там, в суде-то, и самого?.. – испуганно говорила старшая дочь, обращаясь к матери. – Ушел судить и вдруг…

– Тьфу! Тьфу! Тьфу! Типун бы тебе на язык… – плюнула мать, пожилая женщина. – И что это у тебя, Клавдинька, за манера всегда, как ворона, каркать да беду накликать! Отца вызвали в суд, чтоб самому ему других судить, а она вдруг: не засудили ли его самого!..

– Ничего тут нет удивительного, ежели кто его нравственность знает. А вдруг перед судом зашел да выпил? Ведь тогда, сами знаете, на него на рубль веревок мало. Он не посмотрит, что это суд, а не трактир.

– Стыдись, срамница, так про отца говорить.

– Да ведь ежели бы случаев таких не было… А то долго ли до греха…

– Молчи, тебе говорят! Человек отправился в суд присяжным заседателем заседать и вдруг…

– Отправился заседать в суд, а заседал в трактире, явился в суд хвативши, ну и…

– Ежели ты не замолчишь, ей-ей, в космы вцеплюсь!

– Вот и у них такая же буйственность. Вас два сапога пара. Только ведь дочь-то от вас всякое ругательство стерпит; ну а какой-нибудь адвокат, да еще на суде и при всей публике, сейчас за ругательные слова притянет. А для папеньки мудрено ли выругаться? Особливо ежели он рюмок шесть-семь…

Мать совсем опешила. У нее даже и голос дрогнул.

– Ну, вот ты меня теперь и в сумнение ввела. Фу, даже ноги задрожали! – пробормотала она и села. – Тебе не терпится, коли ты видишь, что я в спокое. Ну, статочное ли дело…

– Отчего не статочное? – не унималась дочь. – Вы знаете, как он этих самых адвокатов не любит, с тех пор как с него наш приказчик Андрей через адвоката свое жалованье и неустойку взыскал. Другого я названия у них адвокату нет, как брехунец да ябедник, черту праведник. Сказал такое слово какому-нибудь адвокату, а тот сейчас протокол, да и засудили его. И вот теперь, может быть, папенька в тюрьме сидит.

– Пошла-поехала! Соври еще что-нибудь. Ах, какая ты девушка наказательная!

– Да ежели меня беспокойство берет? Ведь он мне отец.

– Ну и беспокойся одна, а зачем же на людей-то мнительность наводить… А мне вот впору теперь хоть сына за ним в суд посылать после твоих разговоров. Не послать ли Герасю?.. Пусть он узнает.

– Загадайте сначала на картах… Что карты скажут… Выйдут ежели пьяные карты, тогда и посылайте.

Мать взялась за карты и вынула трефового короля.

– Трефовый он… Всегда я про него на трефового короля гадаю. А вот теперь посмотрим, что у него на сердце… – сказала она, вынула из колоды еще карту и вскрикнула: – Батюшки, туз пик!.. Самая пьянственная карта… И выпивка, и тюрьма… Тут и гадать уж не стоит… Надо посылать сына… Герася! Герася!

– Чего вы орете-то! Он на голубятню ушел, – откликнулась за сына кухарка.

– Беги скорей за ним и зови его сюда…

Но в это время в прихожей раздался звонок, и через минуту в комнату вошел сам отец семейства, Амос Тихонович Слепородов.

– Ну, слава тебе господи! Тверезый… – перекрестилась мать.

Перекрестилась и дочь.

– Чего вы, дуры, креститесь-то? – в недоумении пробормотал он. – Чем бы скорей здоровкаться, а они глядят да Богу на меня молятся. Что такое стряслось?

– Да думали, что уж не засудили ли тебя самого, что так долго домой нейдешь.

– Меня? Да за какую же это такую музыку? Ведь я не мазурик, грабителем не был, вором тоже.

– Судят и за карамболи разные, ежели в пьянственном образе… Думали, пошел в суд, зашел в трактир, ошибся по дороге графинчиком, а потом в эдаком виде… Главное, уж нам сумнительно, что ты очень долго.

– Бывает, что присяжные заседатели и по суткам в суде сидят. Ночуют даже в суде.

– Неужто до сих пор все судили?

– Все мазуриков, грабителей да убийц судили.

– Страшные, поди, эти убийцы-то? – спросила дочь.

– Еще бы не быть страшным. Рожи красные, носы зеленые, на голове щетина, один глаз во лбу, другой – в затылке. Ну, чего спрашиваешь! Убийцы – такие же, как и мы, люди.

– Ну, уж пускай они будут такие, как вы, а я с убийцами вровень быть не желаю.

– Ну и не желай. Иди-ка да вели кухарке, чтобы она самовар ставила. Фу, устал… – сказал отец, снял с себя сюртук и сел.

– Как же ты, Амос Тихоныч, их судил, этих самых мазуриков да убийц? – задала вопрос мать.

– Очень просто. Предоставят нам мазурика. Так, мол, и так – вот он какие дела делал. А мы и судим, виновен он или невиновен.

– Да уж ежели мазурик, то, само собой, виновен. Ну и что же, много вас, присяжных заседателев, было согнано?

– Тридцать человек.

– Из-за мазуриков и столько обстоятельных людей от дела оторвали!

– Постой, не перебивай. На каждого мазурика выбирали нас из тридцати человек по двенадцати, ну, мы и судили.

– Это ужас что такое! Двенадцать человек из-за мазурика должны дела свои бросить.

– Ничего не поделаешь, коли в законе так обозначено. А сбежал или не явился – сейчас штраф сто рублей.

– Ну и что же, за столом вы сидите?

– Нет, за столом только судьи. А нас упрятали в такую загородку на манер как бы курятник или театральная ложа. Ну, мы и сидели. Ничего, мягко сидеть. Диваны способные. Одно только – сон клонит. Еще свидетели говорят, так ничего… А как заведут эту самую словесность прокурор или защитник – ну просто удержу нет. Так и клюешь носом. Одно только приятно, что с генералом можешь рядом сидеть. Я два дела рядом с генералом да с князем высидел. По одну сторону генерал, по другую сторону – князь. И даже очень свободно с ними разговаривал.

– Неужто и генералов да князей из-за мазуриков на суд сгоняли?

– Сгоняли. Да еще из-за каждого мазурика присягу приказывали принимать. Со мной один статский генерал три присяги из-за трех мазуриков принял. Ничего не поделаешь, такой закон. Хоть самый заведомый мазурик или вор, а все-таки из-за него поднимай руку кверху и присягу принимай.

– И многих вы засудили? – поинтересовалась дочь.

– Троих засудили, двоих оправдали.

– За что же это оправдывать мазуриков-то?

– А уж так генерал захотел, так мы ему в уважение. Стоит на своем, что невиновен, да и делу конец. Ну, тут некоторые пожались, пожались. «Извольте, – говорят, – ваше превосходительство, невиновен, пусть будет по-вашему». Пять голосов было так, что виновен, а семь так, что невиновен. Ну и оправдали. Пущай его маленько погуляет. Через недельки две снова попадется. Ведь уж повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сломить. Не мы, так другие засудят. Все равно не отвертится.

– Да настоящий ли генерал-то был? – допытывалась мать. – Очень уж сумнительно, чтобы для мазурика и вдруг генерала вызывали.

– Ну, вот еще… Не знаю я, что ли? Как есть настоящий, только статский. И звезда вот здесь на фраке нашпилена. Ничего, человек обходительный.

– А не опасно это судить-то?

– Чего ж тут опасного?

– А вдруг какой-нибудь убийца за то, что ты обвинил его, бросится на тебя, да и пырнет… Что ему?.. Загубил одну душу, так загублю и другую.

– Да нешто он может это сделать, коли около него жандармы с саблями наголо стоят. Чуть маленько что – сейчас на месте и положат. Да и далеко от нас сажают этих самых убийц. Мы в одном курятнике сидим, а они в другом, – рассказывал отец и спросил: – А скоро ли у вас самовар-то?

– Сейчас подают, – отвечала дочь.

– А никакого у тебя междометия на суде с этими адвокатами не было? – спрашивала мать. – Знаем мы, что ты их не любишь, и думали, что не обругал ли кого-нибудь из них.

– Я не люблю язвительных. А тут все были просительные. Все оправдания да снисхождения преступникам у нас просили. Да ведь как просили-то? Тут ведь на суде как? Прокурор из кишок лезет, доказывает, что, мол, вор он, и просит: упеките его; а защитник горячку порет, что, мол, не вор, оправдайте его.

– А не сцеплялись они промеж себя из-за этого?

– Что ты! На суде-то? Ни боже мой… Да что же у вас самовар-то?..

– Подали. Пойдемте чай пить, – сказала дочь.

Все направились к самовару.