Обратно

Снова знакомая картина: воз с мебелью, на мебели кухарка, у кухарки в руках кофейная мельница и попугаечья клетка, а в клетке – серый кот. Началось великое обратное переселение с дачи в город. Каменноостровский проспект и Выборгская дорога захлебнулись возами с мебелью. Попутные извозчикам кабаки и портерные торгуют на славу. Ломовик не преминет зайти выпить по дороге. Вынесет стаканчик и кухарке, сидящей на возу. Весело едут, хотя с первого раза все это переселение с возами, нагруженными скарбом, и напоминает бегство от наступающего неприятеля. Тащатся переполненные ребятами, картонками и цветами в горшках четвероместные кареты. На крышках карет опять привязаны картонки и корзинки. Для довершения сходства с бегством от неприятеля и скот ведут. За возами то там, то сям привязанная за рога корова или коза.

Рано нынче началось великое переселение с дачи в город; двумя неделями раньше. Дожди выгнали. Не разбирают, ясная или дождливая погода, и едут. Некоторые, потеряв терпение ждать ясных солнечных дней, выезжают в самый проливной дождь.

– Господи боже мой! Что же это такое! – восклицают хозяйки при виде промокшей на возах от дождей мебели. – Ведь у нас вся мебель расклеится, тюфяки и подушки сгниют. Подождать бы денек-другой, пока прояснится.

– Кукиш с маслом – вот когда прояснится! – раздраженно отвечают хозяева. – Никогда не прояснится, сиди здесь хоть до заморозков. Нет, уж это, верно, лето такое, самим Богом за грехи нам посланное. Во время Ноева потопа сорок дней лил дождь и ныне уже к сорока дням приближается.

– Да ведь ужо ночью на тюфяки-то с перинами и не ляжешь, до того они промокнут.

– А здесь на даче мы каждый день на сухие тюфяки ложились? Сквозь потолка хлещут какие-то ниагарские водопады, так велика ли радость в подводном царстве спать! Ведь у нас в комнате в углу грибы выросли, у меня в спальне под кроватью туфли заплеснели. А в городской квартире все-таки хоть на мокрых тюфяках будем спать, да зато в сухих комнатах. Чего вы стали, ребята! Накладывай, накладывай на воз-то! – кричит хозяин из окошка извозчикам, стоящим около возов с мебелью.

– Да уж дождь-то очень сильно садит. Промокли все. Укрыться бы где-нибудь под навесом, – отвечают извозчики.

– А ты размок? Скажите, пожалуйста, какой неженка. Я своей мебели не жалею, а ты свою шкуру боишься намочить. Шкура-то сегодня вымокла, да завтра и высохнет, а мебель как сохнуть начнет, так вся и расклеится.

– Брезентом-то, брезентом прикройте, голубчики! – надсажается из другого окна хозяйка.

– Какой уж тут брезент поможет, коли кладем на воз все равно что в реку, – дают ответ извозчики.

А дождь так и хлещет; потоками струится по расставленной на дворе мебели, забирается в ящики комодов, в сундуки, в шкафы.

– Буду я помнить дачку нынешнего лета! Долго буду помнить! – с каким-то отчаянием восклицает хозяин. – Такая переездка мне рублей в четыреста вскочит! Все попорчено, все никуда не годится. Неделю надо сушиться да неделю чинить, да и то ничего не починишь порядком. Ведь набивка-то в мебели начнет гнить.

– А кто виноват? Кто виноват? – поддразнивает хозяина хозяйка. – Говорила я, что надо подождать ясных дней.

– Пять недель, матушка, ждали мы ясных дней, да не дождались.

Дворники пьяны, напились с горя, как они говорят. Очень уж им обидно, что господа рано с дач съезжают.

– Двух недель не дожили до настоящего положения. Прежде, бывало, к самому Александрову дню съезжали да в первых числах сентября, а теперь на две недели раньше. А ведь это расчет для нашего брата. Как есть полмесяца за ношение дров и воды из кармана выскочило.

– А ты пей больше, так и еще больше из кармана выскочит! – кричит дворничиха дворнику. – Отдай мне, пьяница, хоть те деньги, что на чай-то с господ получил!

– Молчи, шкура, а то убью!

Кухарки осаждают торговцев в мелочных, зеленных и мясных лавках и требуют себе магарычи за летние закупки.

– Я тебе, козлиной бороде, все лето господ продавала, а ты это на чем на прощанье отъехал! – вопит в мелочной лавке полупьяная растрепанная кухарка, обращаясь к мелочному лавочнику. – Я ему господ продавала, а он на-ко-ся, полтинник да фунт кофию отвалил! Ведь ты, бесстыжие твои глаза, по моей милости семь душ нашего семейства замазкой какой-то вместо хлеба кормил, а я господскую брань да попреки на себя принимала и на все твои воровские проделки сквозь пальцы смотрела. Ты и обвешивал, ты и обмеривал, а я смотрела и молчала. Так такую-то ты мне за мою доброту благодарность!

– Успокойтесь, госпожа кухарочка, никому больше нонешним летом при отъезде не давали. Всем средственным кухаркам одно положение, а тем, которые ежели из мелких семейств, то и еще того меньше, – лукаво отвечает из-за стойки мелочной лавочник. – Полтина, ей-ей, – это уже у нас положение…

– Плевать я хочу на твое положение! Меня из-за твоих мошенничеств чуть с места не согнали. Барыня прямо сказала: Акулина, бери в другой лавке, а этот мерзавец пусть почувствует; однако я тебе до самого отъезда осталась верна. Тьфу! Вот тебе что от меня на прощанье! Да отсохни нога моя, ежели я будущим летом хоть на копейку чего-нибудь в твою лавку купить приду!

– Потише, госпожа кухарочка, а то неравно печенка с сердцов лопнет!

– Силой меня сюда барыня покупать посылай, так и то не пойду! Так уж ты и знай на будущее лето!

– Десять раз тебя с места сгонят до будущего-то лета.

– Меня? Меня? Ах ты, пес шелудивый, ах ты, христопродавец ярославский! – подбоченилась кухарка. – Да как ты смеешь мне такие грубианские слова!

– Ты мне грубианские слова, и я тебе грубианские. Конечно же, с места сгонят. Ведь ты, как сорока, по местам прыгаешь.

– Как меня могут согнать, коли моя барыня, можно сказать, моя первая подруга мне и мы с ней душа в душу живем.

– Не с первой ли своей подругой ты сегодня и глаза себе налила? Ну, иди-иди! Нечего тебе тут кричать да лаяться. Даден тебе кофий, дадено тебе кухарочное положение на руки и проваливай подобру-поздорову, – сказал мелочной лавочник и взял кухарку за плечи.

– Только тронь! Только тронь! – взвизгнула она. – К мировому-то я дорогу знаю. Нам не привыкать стать судиться! Ступня-то у меня не купленная. И не таких, как ты, я у мировых-то засуживала. Полковника даже один раз, мой милый, засудила.

– Ну и засуживай, а здесь кричать не модель. Здесь место публичное. Тут народ за покупками ходит. Много будешь куражиться, так я и за городовым пошлю.

– Так не дашь рубля за мои летние покупки на прощанье? – спросила кухарка.

– Отпущена тебе полтина с фунтом кофию, и проваливай.

– Срамись, бесстыдник! Рыбак с бадьей на голове ходит, да и тот мне от всей своей бедности двугривенный дал. Огородник в возу ездит, и тот тридцать копеек дал, чтобы я его на будущее лето не забыла.

– То рыбак с огородником, а это мы… – стоял на своем мелочной лавочник. – И из каких доходов нынче летом рубли-то раздавать? Две недели господа супротив своего положения на дачах не выжили. Вишь, ведь вас всех как поганым помелом после пятнадцатого августа с дач помело.

– Двумя неделями раньше выезжаем, так зато ты все лето по полкопейке лишнего за каждый фунт хлеба с меня брал, да я молчала же. Рядом у твоего соседа в лавочке хлеб по три с половиной копейки, а я у тебя по четыре брала. Эх, вы! По весне улещал всякими словами, чтобы я у тебя товар во время лета забирала, а по осени полтинник жилишь. Вот уж подлинно, что тонешь, так топор сулишь, а вытащат, так топорища жаль. Так не дашь мне сейчас еще полтинник? – снова спросила лавочника кухарка.

– Не дам.

– Ну и подавись им, бесстыжие твои глаза. Тьфу!

Кухарка еще раз плюнула и вышла из мелочной лавочки.