В Петровском парке
Москва. Теплый летний вечер. Суббота. Петровский парк пустынен. Кой-где виднеется лошадиный охотник-купец, проезжающий вместе с кучером рысака в беговых дрожках; кой-где бродят пары дачниц, вышедших на прогулку. Исчезли продавцы газет, перекочевали в питейное заведение пропивать собранные гривенники «благородные человеки» в фуражках с красными околышками. Не слышно уже их хриплого возгласа: «Помогите обремененному отцу семейства, находящемуся по воле злого рока в отставке без крова и пищи с семью младенцами и сокрушенной горем женой при беременности восьмым», едут обратно в Москву извозчики, отвозившие дачников в Петроковское-Разумовское, остановились около самоварниц и ищут глазами седоков. Около самоварниц еще некоторое оживление. Из-за их зеленых кустарных изгородей несется говор приехавших из города на конке похлебать чайку. Где-то плачет ребенок и слышно восклицание: «А вот я сейчас заломлю прут да и успокою твою блажь!»
К самоварницам подъехал пожилых лет купец на собственном рысаке и в шарабане и, передав вожжи кучеру, стал сходить. Самоварницы высыпали из-за изгородей, как шмели из разоренного гнезда, и загалдели:
– К нам, ваша именитость, пожалуйте! У нас без сквозного ветра и в спинку не будет дуть.
– Чего ты силком тянешь, дура, нашего знакомого купца! Они на позапрошлой неделе и с супругой и с деточками у нас гостили. Вот сюда, в угловую загородочку, ваше степенство, осчастливьте.
– У нас, ваше благоутробие, останавливались, а не у ней, подлой. К нам милости просим. Нешто не помните, как вы меня по спине за мою полноту трепали и двумя пятиалтынными пожаловали?
– Сюда, ваше именитое боголюбие!..
– Брысь! – строго крикнул купец на самоварниц и пошел мимо изгородей, заглядывая в каждую из них.
За одной из изгородей сидели картуз с глянцевым козырем и картуз с суконным козырем и чаепийствовали около самовара.
– То-то я сейчас по пегой шведке узнал, что, надо полагать, здесь два Аякса сидят, – проговорил пожилой купец и крикнул: – Амоса Перепетуева племянникам почтение!
– Купоросову и компании таковое же ответное и с галуном! – отвечали картузы.
– Ваше почтение с галуном, а наше с бахромой, значит, много почтеннее будет.
– Примите тогда от нас на свою фирму с кисточкой и при аграманте. Какими судьбами сюда фирма Амоса Перепетуева племянников попала?
– Из бани прохладиться приехали. Садись, так гость будешь. А ты какими судьбами?
– Жеребца по парку пробовал, вижу, ваша пегая шведка стоит, и давай искать по изгородям хозяев. Вы что ж сюда-то? Проклажаться, так уж бы у Натрускина в «Мавритании» проклажались.
– Аминь ноне насчет Натрускиных! И мимо ресторана «Яра»-то сюда ехали, так и то отвернулись, чтоб не соблазниться. Со вчерашнего дня заколодили насчет всякой хмельной сырости, сегодня в баню съездили и вот теперь теплыми сыростями себя к Макарьев-ской ярмарке прополаскиваем, – пояснил картуз постарше.
– И уж никакой хмельной ошибки вплоть до ярмарки?
– Ни боже мой! На манер как в «Гугенотах» на мечах клятву дали, – подтвердил картуз помоложе.
– А вдруг ежели в жары без спирту-то попортишься?
– Ботвинью со льдом каждый день будем есть и во льду сохранимся целы и невредимы. Чудак-человек, нужно же было перед ярмаркой легкую передышку хмельного глотания сделать.
– А нешто большие игры были?
– Да уж не посрамила себя фирма Амоса Перепетуева племянников! Тут ведь все иногородные покупатели наезжали, ну, с ними и путались. А теперь аминь. Полнейшее протрезвление всех чувств и передышка глотанию. В театрах же антракты делают, ну и мы с антрактом.
– А вдруг в антракте-то разучиться глотать?
– Разучимся, так в Нижнем на ярмарке Барбатенковский трактир сызнова научит. Университет для хмельной игры хороший. На первой лекции при практических занятиях само собой споткнешься, а при второй лекции самих профессоров за пояс заткнем. Садись, Купоросов и компания. Что на дыбах-то стоять! Эй, тетенька грудастая! Изобразите фирме Купоросова и компании стакашек! – крикнул картуз постарше.
– Ну те в болото и с чаем-то! Пять раз сегодня я им в городе с покупателями пузырился, – отвечал пожилой купец. – А я увидал вашу пеганку, так думал в «Альгамбру» вас пригласить, медведя поводить на коньяковой уздечке.
– И не думай. Сказано тебе, что гугенотская клятва на мечах была. Вот ужо в Нижнем на ярмарке встретимся, так не токмо что медведя, а крокодила поводим. А теперь отдохновение хмельных чувств. Вася! Нацеди седьмой! – обратился старший картуз к младшему.
– Неужто уж до седьмого сосуда дошел? – спросил пожилой купец.
– Опрокинем в себя и десятый. На то сюда приехали, чтобы выпариваться. Да что ты, Петр Дементьич, на дыбах-то маешься! Приткнись к месту.
– Не могу. Душа играет, и сердце танцует. Едем в «Альгамбру» мамзель Беку послушать. Очень уж я люблю, как эта самая Бека куплеты французские завинчивает. Чаи-то можете и там распивать, а я около вас медведя повожу.
– Нет, соблазн велик, запутаешься, – потряс головой старший картуз. – Сердце-то ведь – не камень. Хмельные места для нашего брата – все равно что для военного коня глас трубный. Заслышишь хмельную трубу и запрыгаешь хмельным галопом. А ежели ты около нас медведя водить будешь, так и совсем, на тебя глядя, свихнешься. В баню съездили, чаем себя выпариваем и вдруг… Ты вот что: ты, Петр Дементьич, поезжай лучше домой к жене ужинать, ежели не хочешь с нами чаем пользоваться.
– А где она, жена-то? У меня жена в Новый Ерусалим Богу молиться уехала и там ночевать будет, – отвечал купец.
– Так с этого-то у тебя душа играет и сердце под ейную музыку танцует?
– Ну да… С этого самого. А ты думал, с чего? Едем Беку послушать.
– Не соблазняй и не соблазнен будеши.
– Ну, вот что: я около вас в «Альгамбре» без медведя буду. Сам с вами чай трескать буду, только едемте вместе Беку слушать. Трезвым манером послушаем.
– Отыди от меня, сатана!
– Врешь, я потомственный почетный гражданин и кавалер, а не сатана.
– Ну, во образе сатанином. Да и чего тебе эта Бека далась?
– А я по ейным песням французскому языку обучаюсь. Задумал я, братец ты мой, после Макарьевской ярмарки в Париж ехать, так вот и практикуюсь в французской словесности. Ты посмотри, как я с Бекой на французском диалекте…
– Нешто уж снюхался?
– За ужином, в компании познакомились. И какие она, братец ты мой, мне улыбки со сцены строит! Вчера ручкой монплезир мне сделала.
– А ведь ты, старая собака, в нее, должно быть, втюрился. Охота это, в длинноносую да в поджарую! Ведь она носом-то Ивана Великого по куполу клюнет.
Пожилой купец весь вспыхнул и погрозил пальцем.
– Ты вот что: ты об ней говорить говори, да не заговаривайся! – сказал он.
– О-го-го! – захохотали картузы. – Ну, значит, впрямь по уши втюрился.
– Ну что ж, что втюрился! Поджарая! Не поджарая она, а субтильная; а субтильная завсегда лучше тех грудастых тетех с луковицами вместо носа, которым ты букеты подносишь.
– А ты видел, что я тетехам букеты подносил? – вскочил с места старший картуз.
– Конечно же, видел, – стоял на своем купец.
– Где? В каких местах? Сказывай!
– В «Эрмитаже». Вот в каких местах.
– Ну, это ты врешь. Вовсе там даже тетех нет, а есть обнаковенные телесные девицы. А уж всякая телесная баба, само собой, лучше бестелесной спички.
– Бестелесной спички! После всего этого я с тобой и разговаривать-то не хочу, – сказал купец и начал бормотать: – Остановился и думал, что тут путный народ сидит, а тут…
– Прощай, фирма Купоросов и компания!
Купец обернулся и плюнул:
– Тьфу! Вот вам, фирма Амоса Перепетуева племянники!
Через минуту послышался топот рысака. Купец несся в «Альгамбру».
