На воровском языке «хипыш» – один из видов краж, своеобразно обставленный. На еврейском жаргоне «хипыш» значит «свадьба». «Хипышница» заманивает в квартиру любителя тайной любовной утехи, где его обкрадывают. На воровском языке обокраденному устроен хипыш – свадьба.

Обставляется кража так: компания составляется из женщин и мужчин, чаще всего сутенеров этих прелестниц. Хипышница миловидна, недурно одета, «работает» на людных улицах, в театрах, на вокзалах, рыщет там, где можно найти добычу, в зависимости [от того] на какого клиента охотится. Случается, что компания заранее намечает, кого надо уловить. Интересную неглупую опытную девицу направляют в места, где она может встретить более богатого любителя [женщин], а девица попроще – «постреливает» на улице в торговых рядах и прочее.

Самая выгодная охота производится на приезжего – по наружному виду зажиточного человека, но не упускают также местного «доброго старичка». Когда наклевывается заранее подготавливаемое выгодное дело, то для обстановки девицу сопровождает мамаша или тетя, взятая напрокат. Компания долго не засиживается в одном городе и уезжает, как только проведет несколько дел. Особенно привлекают торговые центры, ярмарки больших городов, курорты и прочее.

В Ростов ежедневно приезжают много деловых люди, особенно торговых из ближних областей, из портовых городов Азовского и Черного морей и других. Среди приезжих некоторые не прочь провести время с миловидной девицей, кутнуть, но чтобы прошло шито-крыто, как подобает человеку в летах семейному и с положением.

Знакомство заводится, конечно, без особых затруднений. Хипышница держится кокетливо, весело, умеет поболтать и, когда знакомство заключено, объявляет, что очень рада провести время с симпатичным человеком, но ни за что не пойдет даже с таким милым знакомым в гостиницу, так как боится, и что спокойнее пойти к ней:

– Живу с пожилой тетей, которая в мои дела не вмешивается. У меня можно спокойно посидеть, если хотите, возьмем с собой кулечек с провиантом и вином, потому что у меня дома достать ничего нельзя и некого послать купить.

Свидание обещает быть приятным, и можно кутнуть в тиши. Квартира, куда ведут жениха, находится обыкновенно недалеко от центра, но на малолюдной улице, слабо освещенной, где расположены одноэтажные домики, которых в провинции много. В такой квартире лучшая комната отводится для свиданий. Обстановка приличная, но мебели мало. Дверь в другую комнату завешана плотной драпировкой, впереди которой ставят большое кресло, сундук, покрытый какой-нибудь материей, или маленький диванчик без спинки. Кровать так поставлена, что, лежа на ней, не видна драпировка и мебель, стоящая около нее. На столе ярко горит лампа, а с потолка комната освещена цветным фонарем для уюта.

Очаровательница – любезная хозяйка, веселая, много щебечет, смеется, занимает гостя, «делает шум». Угощаются, выпивают. Наконец большая лампа притушена, цветной фонарь нагоняет сладкие мечты, Дон Жуан разоблачается. Обстановка комнаты так рассчитана, что гость непременно должен положить платье на мебель, стоящую около драпировки, ибо другого удобного места нет. В комнате полумрак, папаша млеет, хипышница шалит, хохочет, а в это время за драпировкой бесшумно открывается дверь, просовывается рука, которая забирает платье в соседнюю комнату, где [оно] осматривается и карманы очищаются со знанием дела.

Приезжающие по делам коммерсанты привозят с собой деньги или получают их в Ростове. Суммы побольше обычно прячутся в задний карман брюк, во внутренний жилетный карман, иногда зашиваются, а на расходы держат деньги в кошельке или в бумажнике. Если обнаруживается пакет, то деньги вынимают и вкладывают такого же объема газетную, или другую бумагу, чтобы на ощупь пакет был на месте, в целости. Из кошелька или бумажника вынимаются не все деньги, дабы гость не заметил пропажи, мог рассчитаться и не поднял скандала в квартире.

Были случаи, когда похищались ценные запонки и в сорочку вкладывали простые, но никогда не трогают часов, так как гость непременно посмотрит, который час. Как только обокраденный ушел, комната приводится в другой вид: портьера снята, кровать, впереди стоявшая мебель вынесены, и комната представляет собой гостиную. Дверь в соседнюю комнату раскрыта и ведет в столовую. Убираются следы угощения, и если по жалобе нагрянет полиция, то явится сомнение, туда ли попали, так как потерпевший не узнает комнаты, где его обокрали.

В квартире найдут хозяйку домика, почтенную на вид женщину, которая легко докажет, что у нее нет ни квартирантки, ни дочери, живет одна и что господин ошибся. Обокраденные редко знают улицу, на которой были, а если случайно узнали, то не рассмотрели номера дома. Кража, конечно, обнаруживается спустя некоторое время, и жалоба остается бездоказательной.

Но хипышники рассчитывают на полную безнаказанность главным образом потому, что обокраденный из боязни огласки не подаст жалобы. Семейный человек почтенного возраста не рискнет предать гласности, что гулял с девицей в притоне, где его обобрали. Он будет бояться, что его имя попадет в газеты. На такое позорище редко кто решится. Бывали случаи, когда ко мне приходил сконфуженный обыватель и сбивчиво рассказывал, как он попался, причем не мог указать, где это произошло, так как дело было вечером и он не рассмотрел, куда его вели.

Однажды обворованный узнал на улице завлекшую его девицу, сгоряча сообщил полицейскому, ее задержали, привели в участок и допросили. По утверждению потерпевшего, девицу звать Катей, и она его завела в свою квартиру около Садовой улицы, а задержанная оказалась по паспорту Марией и давно живет в другой части города. Жалобщик убедился, что не может доказать вины задержанной. Тут-то девица потребовала составления протокола, так как она будет «жалиться на этого человека, который спьяну, а может, по мошенству, выдумал на меня, что я воровка. Я тебя пропечатаю, покажу, какая я воровка. Посидишь за то, что оболгал меня».

Сконфуженный заявитель мысленно представил себе сообщение в газете с полной его фамилией и званием, увидел себя на суде и ужаснулся. Помощник пристава предложил спорившим помириться. Девица с кавалером вышли в канцелярию, где примирились.

Такого рода кражи не прекращались, но жалоб не поступало. Иногда мы узнавали о приезде компании хипышников, задерживали их и высылали. Меня эти дела злили. Совершались наглые преступления, как говорится, у нас под носом, в расчете, что обобранный не пожалуется из боязни скандала или не сможет указать места происшествия. В течение многих лет до суда дошли только два дела.

В наших альбомах имелись фотографии некоторых бывших под судом воров-хипышников, и этим приходилось ограничиваться. Наконец явилась основательная жалоба.

В Нахичевани проживал зажиточный пожилой коммерсант, вдовый и бездетный, домовладелец армянин Хордамьянц, который рассказал следующее: в хорошую погоду он всегда ездит в Ростов, где гуляет около своего дома, заходит посидеть в магазин к кому-либо из арендаторов. Разглядывая прохожих, он обратил внимание на хорошенькую барышню, или дамочку, которая иногда проходила мимо его дома. «Понравылась, погладывал и поджыдал, чтобы опять прышла». Он не думал, что девица умышленно крутится около него, что она заметила его внимание к ней. Как-то раз она гуляла с подругой, [они] весело разговаривали, зашли в кондитерскую, пошел и он за ними. Они купили несколько пирожных, стали расплачиваться, а он к ним: «Что барышни – не любите сладенькое, что так мало покупаете?» А понравившаяся ему шустрая девица ответила: «Да я бы все стойки заграбастала, кабы рублишки были». Он скавалерничал, поднес девицам две коробки конфет. Вышли вместе, познакомились, девицу звали Надей. После этого господин Хордамьянц встретился раза два на улице с Надей, и она пригласила его на свидание к подруге. Свидание назначили около Никольской церкви, откуда недалеко по улице зашли в небольшой одноэтажный дом, номера, вследствие темноты, не рассмотрел. Расположились в комнате, сильно натопленной, закусили, немного выпили, девица болтала, поедала сладости. Он слегка опьянел, снял верхнее платье, прилег на кровать, задремал на минутку, но скоро пришел в себя. В комнате было тихо. Барышня смеялась, что кавалер заснул. Вдруг раздался сильный стук в дверь. Девица испугалась, подбежала к Хордамьянцу, он встал, надел сюртук, когда раздался более сильный стук в дверь. Барышня открыла, и в комнату вошел мужчина лет тридцати пяти, который сердито сказал девице:

– С тобой поговорю после. Пошла отсюда.

Она ушла, и они остались вдвоем. Приведу часть характерного рассказа дословно, сохранив акцент Хордамьянца: «Вашел челавэк, сэл, смотрит строго. Ну я тоже малчик – нэ дурак. Сматрю спокойно, что далшэ. Вынимает из кармана рэвольвер, кладет на стол. Думаю себэ, что далше будэт. Морда его паскудная. Вы мая сестра нечестной сдэлали, она тепэрь нэ может выходыт замуж. Жалко, гавару, сам хотэл на нея женыться. Хорошая барышня. Я хоть старый, а думал себэ, познакомлюсь, папрашу, пойдет. Мая жена давно померла, дети нэт. Жулик смотрит, думал, испугает. Ну, говорит, это потом, а теперь надо сестра обезпэчивать. Хочу получать пять тысяч рублей. Ну гаварю – это много; я ее целовать нэ успэл, где тут пять тысяч? Бери две – кончал безар. Нет, говорит, не выйдешь отсюда, если не заплатишь. Туда, сюда гаварым, он револьвэр крутит. Я ему гаварю: Спрач, пожалуста, своя пушка: выстрэлишь – получишь каторга, а нэ дэнги. Торговались, кончили на четыре. А как же платить будэшь? Сматри, гавврю, в карманэ имэю сорок пять рублэй, таких дэнег с собой не носым. Ну давей вэксель. Постучел в дверь, вошел другой шарлатан, которому этот говорит: пойди доставай вэксельная бумага на четыре тысячи рублей. Скоро прынес четыре вэкселя по пятьсот рублей, два по тысяче, пэро, черныльныцу. Думаю, что этот сволочь знает мая подпись, или нэт. Спакойно беру перо, биру первый вэксель – Николай Георгович Хардамен. Тот пасметрел – нычего не сказал. А я измэнил фамыл, почерк и никогда на вэкселях не пышу русское имя, а армянское Никокогос Кеворкович. Подписел все, отдал, сказал ранше пэрваго нэ получишь, а он говорит: «Жаловаться будэшь – жив нэ будэш». – «Нэ пугай – нэ страшно». Попрощались за ручку. Проводили, чтобы я номер дома нэ посмотрэл».

Жалобщик просил составить протокол, что он был обворован и что у него под угрозой револьвера взяли векселя, которые он подписал измененной фамилией и почерком. Я предложил Хордамьянцу посмотреть альбом – не узнает ли он кого-либо из компании. Фотографии девицы не нашел, но узнал того, который требовал и взял векселя. Под фотографией была отметка: «Никифоров Павел Иванович, отбывал арестантские отделения за мошенничество, сутенер хипышницы. Харьков. № 327».

Было ясно, что успешное расследование может начаться, когда компания предъявит требование по векселям, почему пока запросил Харьков, там ли Никифоров, фотография № 327, и чтобы установили за ним слежку. Местному агенту поручил найти дом, где был обворован Хордамьянц, и узнать, что там делается. Агент узнал, что Хордамьянц попался в доме свиданий Малки Якобсон, которая известна в участке, жалоб на нее не поступало, привлекалась за допущение в квартире разврата. Спустя недели три Хордамьянц сообщил, что Азовский банк предъявил ему к платежу один вексель на пять тысяч рублей, присланный из Харьковского отделения. Очевидно, сделан какой-то подлог, так как он подписал четыре бланка по пятьсот рублей и два по тысяче. Отправились в банк, где нам предъявили вексель.

Нетрудно было заключить, что вексельный бланк заготовлен заблаговременно и последний нуль был заклеен, чего не рассмотрел Хордамьянц. Я послал за увеличительным стеклом, через которое ясно видны следы бывшей наклейки. По моему донесению следователь изъял вексель из банка. Вексель выписан на имя Моисея Лазаревича Финкеля, передан по надписи Осипу Яковлевичу Закутину.

Обсудив с судебным следователем положение дела, мы нашли, что следует немедленно поехать в Харьков и накрыть всю компанию, пока [мошенники] не пронюхали, что началось расследование. Списаться по этому поводу с Харьковом затруднительно, и можно упустить время. Я вызвал Хордамьянца, которому объяснил, в чем дело. Он просил меня поехать, и предложил уплатить путевые расходы: «Нада, – сказал он, – зацапать сволочей. Что вы думали, заклэил нуль, хочет получать тридцать тысяч рублей? Вот дураки, а еще мошенники». Я поехал в Харьков, где в сыскном получил хорошую помощь, фамилии Финкеля, Закутина не были в сыскном известны. Агент нашел их адреса в адресном столе и дал сведения, что Финкель имеет небольшую бакалейную торговлю, Закутин мелкий биржевой «заяц», Надежда Соболева сожительствует с Никифоровым, отмеченном в сыскном отделении, адрес известен. Никифоров временно выехал, Соболева в городе.

Мы решили задержать Соболеву и тотчас дали поручение агенту наблюсти, чтобы она ничего не трогала в комнате, не порвала чего-либо до моего приезда. Если же будет обнаружен Никифоров, то отправить его под сильной охраной в арестный дом. Затем отправились к Финкелю, которого застали в лавке, там же была его жена и юноша приказчик.

Финкель – человек лет сорока, типичный еврей, мелкий лавочник. Он не растерялся, знал, что против векселей будет спор, и приготовил объяснение.

– Знаю, – сказал он, – Хордамьянца. Он живет в Нахичевани, имел с ним денежные расчеты и получил вексель, который учел у биржевика Закутина. Если Хордамьянц не заплатит, то Закутин подаст в суд и там может быть спор.

Никифорова не знает. Когда я объявил, что приступаю к обыску, то Финкель взволновался, он почему-то не ожидал этого. В его бумажнике оказались: шесть квитанций банка на имя Закутина о получении шести векселей на общую сумму тридцать тысяч рублей за подписью Н. Г. Хордамьянца и письмо с почтовыми штемпелями Ростов – Харьков следующего содержания: «Дорогой Моня. Еще не видел, не беспокойся, буду торговаться. Пишу Наде, чтобы немедленно ехала сюда. Дай ей, пожалуйста, 50 рублей. Твой Паша». Такого легкого успеха я не ожидал. Все сведения для обнаружения компании и подложных векселей были в моих руках.

– Какое дело было у вас, – спросил я Финкеля, – по которому вы получили на такую большую сумму векселей?

Он угрюмо молчал. Приняв меры охраны на месте, опечатав бумаги в лавке и в жилой комнате, отправил Финкеля под арест. В квартире оставил агента, приказав не выпускать жены Финкеля, не дать ей возможности послать телеграмму, а если придет женщина по имени Надя, то арестовать ее.

Поехали к Закутину, которого застали дома. Живет очень скромно, одинокий, физиономия плутоватая. Встретил нас с улыбочкой, точно старых знакомых. На вопросы ответил:

– Векселя получил от Финкеля, учел один, дал полторы тысячи рублей. Обыкновенная торговая операция. Навел справки о г. Хордамьянце – человек он зажиточный – ничего странного нет в том, что скромный по виду торговец получил по какому-то делу тридцать тысяч рублей. Финкель мой старый знакомый, дает мне поручения по биржевым делам. Векселя не внушали подозрения.

При обыске у Закутина в его записной книжке оказался адрес Никифорова. Когда на это было обращено внимание, то Закутин развязно ответил:

– Не помню, чей это адрес. На бирже встречаю многих людей, и фамилия Никифорова часто попадается.

Закутина арестовали и отправились в квартиру Никифорова. Соболеву не застали. При обыске ничего относящегося к делу не нашли. Оставив агента в квартире, мы поехали в арестный дом, где содержались Финкель и Закутин. Там оказалась задержанная в квартире Финкеля Надежда Соболева. При обыске в ее сумке найдено письмо Никифорова, в котором указан адрес, куда телеграфировать о выезде, и чтобы взяла у Финкеля 50 рублей.

Тотчас телеграфировал в Ростов о задержании Никифорова, если по указанному адресу не окажется, то послезавтра будет встречать скорый поезд из Харькова. Узнать его можно по фотографии в нашем альбоме. Никифорову я телеграфировал от имени Соболевой о выезде и чтоб ее встретил.

Допросил Соболеву. Ожидал встретить бедовую, прожженную хипышницу, а увидел запуганную, заплаканную молодую, миловидную женщину. На вопросы о знакомстве с Хордамьянцем, о получении под угрозой векселей на четыре тясячи рублей, превратившихся в тридцать тысяч рублей, Соболева показала:

– Боюсь рассказать, что знаю. Никифоров разбойник. Он заел мою жизнь, не могу от него вырваться, что хочет, то со мной делает, а скажу что-нибудь против – колотит, угрожает, что забьет, и сделает это. Некому за меня заступиться, нет родных. Он меня забрал, когда мне было 13 лет и уже восемь лет торгует мной, посылает на подлости. Уходила от него, нашел, искалечил, лежала в больнице. Отбилась от работы, ничего не умею делать, научилась стариков заманивать, чтобы их обкрадывать, – так и живу. Господина Хордамьянца завела к Якобсон, а когда Никифоров вошел со своим другом Васькой, кличка «Пила», фамилии не знаю, то испугалась и убежала. Я не знала, что они придут с револьвером и потребуют векселя. Конечно, Якобсон знает, что у нее в доме делают, ей хорошо платят. Где искать Ваську не знаю. Если Никифоров узнает, что я вам рассказала, то убьет меня. Тюрьмы не боюсь, лишь бы от него уйти. Господин Хордамьянц простит меня. Он видел, как я испугалась, когда Никифоров вошел. Если бы он нашел деньги, то векселей не взял бы. Я никогда не знаю, сколько денег Никифоров получает. Он пьет, играет в карты, кутит. Вы спрашиваете про Финкеля. Знаю его мало, он никогда не бывал у Никифорова, но я у него иногда получала деньги, немного. Один раз он был с нами в гостинице. Закутина не знаю и фамилии такой не слыхала.

Объявил ей, что будет отправлена в Ростов, где ее будут судить со всей компанией, и что Никифорова, надеюсь, арестуют, не уйдет. Оформив отправку арестованных в Ростов и составив протоколы допросов, возвратился домой. Пред отъездом получил телеграмму о задержании Никифорова на вокзале.

На следующий день по приезде я допросил Никифорова. По наружному виду – типичный бандит: злое скуластое лицо, холодные, дерзкие глаза, сжатые губы, мускулистый, большого роста.

– Вот что, Никифоров: векселя найдены и отобраны, наклейки на нулях оставили следы, Финкель и Закутин арестованы, задержана Соболева. Как ты добыл векселя, рассказал Хордамьянц, если хочешь, покажи правду, может, получишь снисхождения.

– Что же, старика я захватил с Соболевой, он испугался и откупился, про наклейки не знаю, не угрожал ему, я требовал пятьдесят тысяч рублей, он дал векселей на тридцать. Соболева в мои дела не вмешивается, ничего она не знает. Финкеля просил помочь мне получить деньги. Он и Закутин согласились. Я им не говорил, откуда у меня векселя, сказал, что выиграл в карты. Я не хотел требовать все деньги, думал, сойдусь с ним, а он донес.

Арестовал Малку Якобсон, которая показала, что у нее бывают в квартире свидания «хороших людей с барышнями, посидят себе хорошо, благородно, и никогда скандалов не было, а что вы спрашиваете, почему переделываю комнату – так у меня бывают гости, которым не нужна спальня, а только гостиная, и даже неприлично, когда вдруг кровать стоит. Впервые слышу о векселях, какое мне дело, что у них там делается, – я получаю за визит».

Ваську-Пилу разыскать не удалось. Судебный следователь вытребовал из Харькова все векселя. Когда фотографически сильно увеличили цифры на векселях, то кругом последних нулей остались следы клея. Вся компания была предана суду. Соболеву защищал известный местный адвокат, очевидно, по соглашению. Остальным суд назначил защитников. Кто-то заботился о Соболевой. Энергично защищались Финкель и Закутин, доказывая непричастность к вымогательству векселей и к подлогу. Они верили, что Никифоров выиграл в карты тридцать тысяч рублей и вместо денег получил векселя. По ходатайству защитника, Соболева дала показание в отсутствии подсудимых; они были удалены из зала заседания. Она повторила все, что показала на допросе, выплакала свое горе. Якобсон твердила, что принимает гостей, а что они там делают, «не мое дело».

Присяжные заседатели признали Никифорова виновным в вымогательстве и в подлоге. Финкеля и Закутина признали виновными только в подлоге и дали снисхождение. Соболеву и Якобсон оправдали. При выходе из суда встретил Хордамьянца, хитро улыбающегося.

– Что ж? Вы довольны приговором?

– Даже совсэм очень.

– Почему так; разве вы сомневались, что векселя будут уничтожены?

– Нэт. Я давольный, что Надя даром получаю.

– Поздравляю. Смотрите, чтоб она вам не устроила хипыша.

– Нэ устроит, хорошая барышня. Благодарю вам, что хорошо распродался.