В небольшом устаревшем ростовском вокзале пассажиры очень стеснены. К отходящим поездам, особенно вечерним, скапливается много народу. Очередь около касс всегда большая, наблюдение за порядком слабое, сама публика старается соблюсти порядок. Мимо касс проходят на платформу уезжающие, а на вокзальную площадь приезжающие, вследствие чего стоящие в очереди донельзя стиснуты.

В один из вечеров пассажир, стоявший в очереди у кассы, схватил за руку соседа, закричал, что у него вытащили из кармана бумажник, и не выпускал схваченной руки, пока не пришел жандармский вахмистр. Ни в руке, ни на полу бумажника не оказалось. Потерпевший, задержанный и близстоявшие пассажиры были приведены в дежурную комнату для выяснения [произошедшего] события.

Заявивший о краже назвался отставным чиновником военного ведомства Яковенко, подтвердил, что схватил руку, вытащившую бумажник, в котором находилось 3500 рублей. При обыске бумажника не нашли, почему явилось предположение, что был соучастник, который скрылся с переданным ему бумажником. Пассажиры показали, что они так были стиснуты, что ничего не могли видеть.

Заподозренный предъявил паспорт на имя Иосифа Моисеевича Укмана – еврей 64 лет, житель Орла. В кошельке Укмана обнаружено: 315 рублей и билет второго класса на проезд из Ростова до станции Чертково Воронежской дороги, купленный накануне и неиспользованный. При составлении протокола вахмистр спросил Укмана, был ли прежде судим, он ответил, что 28 лет тому назад был осужден за участие в мошенничестве и отбыл трехмесячное тюремное заключение. Укман показал, что в карман не лез, бумажника не украл, что даже при желании никак нельзя залезть в боковой карман впереди стоящего человека, и, чтобы схватить его руку, Яковенко повернулся лицом.

Укман сослался на известных людей в Орле, которые подтвердят, что он зажиточный купец, домовладелец, ведет оптовую торговлю, пользуется доверием в обществе. Жандармское управление передало протокол в сыскное отделение для расследования о пребывании Укмана в Ростове для проверки других его указаний и для направления дела судебному следователю.

С такого рода письменными сообщениями я, конечно, считался, но всегда проверял, ибо составить себе мнение о лицах, прикосновенных к делу, и о свидетелях я мог только после личной с ними беседы, после произведенного мною допроса. Я твердо усвоил себе правило: не придавать особого значения прежней судимости, а расследовать данное преступление безотносительно к прошлому привлекаемого.

Хотя Укман был судим 28 лет тому назад, но для вахмистра это было достаточно, чтобы арестовать его и отнестись с полным недоверием к его показанию. Потерпевший не был обстоятельно допрошен, наскоро опрошены лица, стоявшие рядом с Укманом, – все спешили уехать, – спешил и вахмистр отпустить их. Вор пойман.

Вызвал Укмана. Он казался значительно старше 64 лет, приличный на вид, хорошо одет. Я редко встречал такое скорбное лицо. Он был очень слаб, тихо говорил, с трудом передвигался. Вследствие столкновения с преступным людом в течение многих лет, находясь с ним в постоянной борьбе, видя в нем врагов законности и порядка, подвергая часто личную жизнь опасности, при розыске и арестах серьезных преступников, я приобрел некоторую жестокость, и вызвать у меня жалостливость болезненным видом, слезой – трудно. Но, если мы видим пред собой человека, виновность которого, по нашему мнению, сомнительна, или человека, попавшего в беду, вследствие печально сложившихся обстоятельств, кажущихся уликами, то тщательным расследованием стараемся сделать все от нас зависящее для выяснения истины. Вот почему, мы имеем друзей в преступной среде, которые о таком сыщике говорят: «Он зря не пришьет, человек правильный».

Укман несколько тронул меня. Я почувствовал к этому старику жалость, ибо даже поверхностное знакомство с обвинением вызвало сомнение в том, что он залез в чужой карман. Не приступая к допросу, я спросил, были ли у него деньги, чтобы получить чай и поесть. Мой участливый вопрос как бы дал толчок Укману внешне проявить свои страдания, и он тихо заплакал. Я дал ему время успокоиться. Поблагодарив за проявленную заботу, он очень просил разрешить ему телеграфировать своей семье в Орел, чтобы зять приехал в Ростов.

Укман хорошо говорил по-русски, держался скромно и внушал доверие.

– А теперь поговорим о деле. Расскажите, зачем вы приехали в Ростов, почему у вас оказался неиспользованный билет до Черткова и что произошло на вокзале?

И Укман рассказал мне следующее:

«Я родился в Орле, где проживал до настоящего времени. Евреям запрещено там селиться, но мой отец бывший кантонист, почему наша семья получила право жительства. По окончании училища отец взял меня в свою торговлю мехами и брезентами. У меня собственный дом, полученный вместе с торговлей по наследству. Двадцать восемь лет тому назад три местных жителя предложили мне участвовать в выгодной покупке партии суконного товара. Я соблазнился, получил прибыль без особого труда. Но, оказалось, что дело было мошенническое, и все мы попали под суд. Моих компаньонов осудили в арестантские роты на два с половиною года с лишением некоторых прав, а меня приговорили к трем месяцам тюрьмы. Я получил тяжкий урок за легкомыслие. С тех пор и до настоящего времени у меня доброе имя, пользуюсь доверием, кредитом, имею благосостояние и принят в обществе приличных людей. Живу с женой и младшей дочерью в своем доме. Старшая дочь замужем за известным в Орле коммерсантом Самойловичем. Обе дочери воспитывались в местной гимназии. Месяца два тому назад приехал по делу к Самойловичу ростовский молодой коммерсант Функ, с которым познакомилась моя младшая дочь. Молодые люди понравились друг другу, когда он уехал в Ростов, между ними завязалась переписка, и вскоре он сделал дочери предложение. Мы просили дочь подождать с ответом, так как сочли необходимым узнать семью молодого человека, чем он занимается и что собой представляет. На семейном совете решили, что я поеду в Ростов навести справки. Евреям воспрещено проживать в Войске Донском, и даже въезд на день, два. Но жизнь заставляет обходить этот стеснительный закон, почему, в случае надобности, евреи приезжают в город утром, а вечером уезжают. Если же необходимо прожить более одного дня, то с трудом устраиваются: одни рискуют прожить без прописки, другие на ночь уезжают по какому-нибудь направлению, высыпаются в вагоне, а утром возвращаются обратно.

Приехав в Ростов, я переоделся на вокзале, сдал на хранение чемодан и отправился в город к местному раввину, чтобы от него получить интересующие меня сведения. Раввин уехал на день из города. Тогда я зашел в местную синагогу, узнал адрес старосты общины, которого посетил. Он хорошо отозвался о семье Функ, похвалил молодого человека, но прибавил, что лично мало знаком с семьей, говорит понаслышке. Наступил вечер, надо было подумать, как устроиться на ночь, почему решил выехать в восемь вечера до станции Чертково, откуда могу возвратиться в Ростов в девять утра. Я хотел повидать еще кое-кого из местного еврейского общества и познакомиться с семьей Функ. Часов в семь отправился на вокзал, купил билет 2-го класса до Чертково, в ожидании поезда сел в буфете, пил чай и читал газету. Мимо меня несколько раз прошел еврей, который вскоре подсел ко мне, узнал во мне еврея и предложил квартиру.

– Что делать, – сказал он, – если надо прятаться, бояться городового. У меня чисто, сможете вкусно поесть и не беспокоиться. Бываю часто на вокзале, узнаю своих, никогда не ошибаюсь и думаю себе: зачем еврею сидеть на вокзале, пить скверный чай и есть вчерашние кушанья, если он может в моей столовой хорошо покушать и отдохнуть в чистой комнате? Не беспокойтесь, поедемте ко мне.

Я принял предложение, был рад отдохнуть в чистой комнате и хорошо поужинать. Вот почему у меня остался неиспользованный железнодорожный билет. В столовой прожил двое суток, узнал интересующую меня семью Функ, познакомился с ней и довольный поездкой собрался уехать домой. На вокзале встал у кассы в очередь, было тесно, даже не мог сесть на чемодан. Вдруг ко мне резко повернулся человек в военной форме, схватил за руку и крикнул:

– У меня вор вытащил бумажник!

Поднялся шум, позвали жандарма, я растерялся, но сказал тому господину:

– Вы ошиблись. Я не крал вашего бумажника.

Но он не выпускал моей руки. Пришел жандарм, узнал, в чем дело, стали искать бумажник на полу, касса была еще закрыта, люди в очереди стояли на месте. Жандарм повел меня в дежурную комнату, пригласил туда заявившего о краже и трех пассажиров, стоявших около нас. Меня обыскали и составили протокол. На вопрос жандарма, судился ли раньше, я сказал правду, и объяснил, почему у меня оказался неиспользованный билет на станцию Чертково.

Мой рассказ, зачем я приехал в Ростов, вызвал у жандарма улыбку. Обвинял меня, еврея, с прошлой судимостью, человек в форменной одежде, и этого было достаточно, чтобы попасть в беду. Как-то легко поверил, что я украл бумажник, тут же передал кому-то, и меня арестовали. Когда же я сказал жандарму: «Подумайте, как можно влезть в боковой карман тужурки и вытащить бумажник, если стоишь сзади среди людей». Он ответил: «Вы – артисты – все можете сделать».

– Прошу вас, господин начальник, верить, что я не вор и сильно страдаю. Что я скажу моим детям, как им объясню, что в молодости сидел в тюрьме и теперь обвиняюсь в краже. Это выше моих сил.

И у него вырвался точно вопль:

– Почему так верят тому человеку, который схватил меня за руку и закричал, что я вор?»

Внимательно выслушав рассказ Укмана, я поверил, что он не украл бумажника. Жалко мне стало старика, но ничего утешительного не мог ему сказать. Показания лиц, с которыми он встречался в Ростове, не опровергнут обвинения. Незаконный приезд в Ростов, тайное проживание в еврейской столовой, прежняя судимость, билет до Чертково и утверждение потерпевшего, схватившего его за руку, – достаточны для привлечения и предания суду.

Объявил Укману, что займусь расследованием, но не в моей власти освободить его, так как дознание должно быть передано судебному следователю, что сделаю все возможное, чтобы облегчить ему арест, а когда приедет его зять, то он сможет обратиться к следователю с ходатайством об освобождении под залог.

Показание Укмана записал дословно. В интересах расследования нашел нужным не передавать немедленно дело следователю. Я считал необходимым допросить потерпевшего, видеть его, но не в праве был вызвать его в Ростов, а должен сделать нужное через полицию города Ставрополя, где живет Яковенко, что мне очень не хотелось. Мне пришло в голову письменно запросить Яковенко, не будет ли он в Ростове в ближайшие дни.

Дня через два ко мне явился зять Укмана по фамилии Самойлович с просьбой помочь ему получить разрешение прожить несколько дней в Ростове, что я ему устроил, и разрешить свидание с Укманом. На мое письмо Яковенко тотчас ответил, что на днях будет в Ростове, так как интересуется узнать, что выяснилось по делу.

Допрошенный зять Укмана еще больше убедил меня в невиновности старика. Самойлович привел ряд бесспорных доказательств, что Укман состоятельный человек, солидный коммерсант и пользуется в Орле доверием и уважением. Он знает о прошлой судимости Укмана и думает, что только это обстоятельство является единственною уликой. Я ему сообщил, что необходимо собрать некоторые сведения о потерпевшем на месте, что запрос об этом через местную полицию вряд ли даст исчерпывающий материал, почему предложил предоставить моему агенту средства для поездки в Ставрополь, на что Самойлович охотно согласился, и агент поехал.

На дополнительном допросе Укман показал, что обокраденный – человек пожилой, одет был в тужурку военного покроя, застегнутую доверху, что жандарм не спросил потерпевшего, чем он может доказать, что у него были 3500 рублей и откуда он получил такую сумму.

Возвратившийся агент сообщил, что Яковенко – чиновник в отставке, имеет в Ставрополе собственный небольшой дом, который сам занимает, получает пенсию и служит в кредитном учреждении, пользуется репутацией вполне приличного человека. У него два сына. Один военный, стоит с полком в городке Екатеринославской губернии, второй живет в Харькове.

Через несколько дней явился Яковенко. Мы познакомились. Я обратил внимание на двубортную тужурку военного покроя, застегнутую доверху. Я прочел Яковенко показание, данное им жандармскому вахмистру и показание Укмана, данное мне.

– Теперь попрошу вас ответить на следующее вопросы: когда вы приехали в Ростов? Если 3500 рублей получены вами в Ростове, то от кого и по какому делу? Если же вы привезли их с собой, то для какой надобности? Сколько времени вы пробыли в Ростове, с кем там встречались? Чем занимаетесь в настоящее время? Как вы были одеты в вечер кражи?

Яковенко ответил:

– Я всегда ношу платье военного покроя, к которому привык за время долгой службы в интендантстве. В вечер кражи был одет в эту самую тужурку. Служу теперь в кредитном учреждении, состою членом правления. Три тысячи пятьсот рублей привез с собой. Я должен был срочно выехать из Ставрополя вечером, банк был закрыт, дома оставить деньги не рискнул. В Ростове у меня было свидание с сыном, живущим в Харькове. Мы пробыли вместе день, сын уехал в восемь часов вечера, а мой поезд уходил в 11 часов ночи. В Ростов приехал в день кражи.

– Если вы были одеты, как сейчас, то покажите, каким образом вор, стоявший сзади вас, стиснутый пассажирами, мог залезть в боковой карман наглухо застегнутой тужурки?

– Думаю, что я расстегнул тужурку, так как было жарко.

Яковенко пытался показать, как вор мог просунуть руку в карман, но попытка оказалась неисполнимой, и он сказал, что вор, вероятно, как-нибудь продвинулся сбоку.

– Очевидно, ваше показание вахмистр неточно записал, или вы теперь ошибаетесь. Скажите, украденные три тысячи пятьсот рублей ваши собственные?

Этот неожиданный вопрос взволновал Яковенко. Он задержал ответ и сдавленным голосом сказал:

– Нет, не мои. Они принадлежать обществу, в котором служу.

– Что же вы, возместили обществу потерю денег, происшедшую по вашей вине, или общество приняло убыток на свой счет?

– Убыток я принял на себя, и буду выплачивать по сто пятьдесят рублей в месяц.

– Разве вы получаете такое большое содержание или ваше личное состояние дает вам возможность делать такое погашение?

– Мне будет помогать сын.

– Тот сын, с которым вы встретились в Ростове?

– Да.

– Вы, значит, телеграфировали сыну о несчастии или написали? Прошу дать мне копию вашего сообщения, которое необходимо для дела.

– У меня нет копии.

– В таком случае дайте адрес вашего сына, который будет спрошен.

– Не помню адреса. Он записан у меня дома, – упавшим голосом ответил Яковенко, – я пришлю.

– Не беспокойтесь, я снесусь с Харьковом по телеграфу и получу необходимые сведения.

Показание Яковенко было чрезвычайно важное, и я вызвал Укмана для очной ставки. Вошел старик, еще более осунувшийся, едва передвигаясь, просил разрешения сесть. Я предложил Яковенко посмотреть на Укмана и сказать, узнает ли он его, тот ли это человек, которого он подозревает в краже? Видно было, что они не узнали друг друга, а догадывались, что встретились вечером на вокзале, во время большой суеты и волнения. Оба старика смотрели друг на друга, молчали; нельзя было сказать, что Укман видит врага, беспричинно губящего ему остаток жизни.

Допрос Яковенко совершенно убедил меня в невиновности Укмана, и я не сомневался, что получу бесспорные в этом доказательства. Глядя на этих стариков, невольно подумал, что оба они из любви к своим детям попали в Ростов. Яковенко, надо полагать, имел тяжелое свидание с сыном, и оба старика пострадали. Прошло несколько минуть тягостного, напряженного молчания. Укман сидел с опущенной головой. Яковенко вместо ответа на предложенный вопрос, узнает ли он Укмана, медленно подошел к Укману, протянул ему руку и тихо сказал:

– Умоляю вас, именем всевышнего, простите меня, я виноват пред вами.

Укман растерянно встал, протянул тоже руку и взволнованно ответил:

– Бог простит.

Оба старика были мертвенно-бледны. Яковенко облегченно вздохнул и обратился ко мне с вопросом, что он должен сделать, чтобы прекратить дело и скорее освободить Укмана. Я пояснил, что он должен письменно заявить о происшедшей ошибке, изложить заявление так, чтобы ясно было, что он не только не узнает теперь человека, которого он схватил на вокзале за руку, но совершенно исключается предположение о виновности Укмана.

Яковенко попросил бумагу, написал заявление, в котором категорически утверждал, что бумажник не был украден, что оговорил неизвестного ему невинного человека и, если он этим совершил преступление, то готов дать ответ. Я прочел заявление Укману. Оба сели поодаль друг от друга. В моем суровом полицейском кабинете была торжественная тишина. По телефону я просил судебного следователя срочно принять меня с арестованным и потерпевшим. Он любезно согласился. Я познакомил его с делом. Следователь прочел показания Укмана, заявление Яковенко и объявил, что обязан принять дело к своему производству, допросить всех лиц, участвовавших в деле, и тогда направить дело на прекращение. Тут же он постановил – освободить Укмана под залог в 500 рублей и немедленно допросил Яковенко, как приезжего.

Укман поехал с агентом в участок, куда был вызван Самойлович, который, узнав о происшедшем, пришел в неописуемую радость, забыв, что находится в полиции. Залог был внесен, и Укман пришел прощаться со мной.

– Господь услышал мое горе и послал вас мне на помощь. Всю мою жизнь буду за вас молиться. Да благословит вас бог! Если бы не вы, настрадалась бы моя семья. Я погиб бы.

Мы дружно распрощались. Когда меня допрашивал следователь, то я сказал:

– Если бы дело поступило ко мне непосредственно из жандармского управления, то должен сознаться, что бедняга Укман, более вероятно, попал бы под суд, так как вряд ли мне удалось получить от Яковенко такое показание.

– Вы, сыщики, имеете особый нюх, мягко допрашиваете, а жилы вытягиваете. Ясно, что Яковенко чего-то испугался. Он был уверен, что вы знаете тайну дела; понял, что истина выплывает. А может быть, заговорила совесть. Очень рад, что мы избежали явной судебной ошибки.