В Ростове много трактиров – своего рода клубы разных рангов. В этом кипучем городе, русском Чикаго, многочисленные торгово-промышленные предприятия, фабрики, заводы, большая железнодорожная мастерская, пароходства и прочее обслуживаются многими тысячами рабочих и служащих, которые нуждаются в ресторанах. В Ростове скапливается также преступный люд, который проводит время в излюбленных им трактирах, где за бутылкой водки вырабатываются планы и после удачно проведенного дела заканчивают расчеты, угощаются, отдыхают.

Местной полиции и сыскному отделению приходится иметь неослабный надзор за некоторыми трактирами. Мы знали трактиры, которые посещаются подозрительными и преступными людьми, где нам часто удавалось улавливать нужного человека. Хозяева трактиров, за редкими исключениями, не имеют касательства к делам своих подозрительных посетителей, но были случаи, когда трактирщики попадались в укрывательстве преступников и в сбыте добытого преступлениями.

В большом подозрении у нас был хозяин трактира «Казбек» Иродион Пантелеймонович Цыганков, которого завсегдатаи «Казбека» почтительно именовали по имени-отчеству, а заочно просто – «Ирод» за его бессердечие:

– Ты говоришь ему, просишь о чем-нибудь, а он прямо статуй. Сидит, в глаза тебе смотрит и молчит.

Типичный кабатчик был Цыганков. Наружно он весь лоснился. Лоснилась большая голова с густыми волосами, смазанными жиром, расчесанная посредине пробором. Лоснилось жирное, круглое, потное лицо. Блестели круглые, большие, черные, немигающие глаза. Лоснилась бычья шея, которой было тесно в воротнике косоворотки, и даже жилет, бывший некогда бархатным, тоже лоснился.

В большом зале трактира с низким нависшим потолком, закопченным до черноты керосиновыми лампами, куревом и давностью, за стойкой восседал Цыганков, зорко поглядывая за половыми, шмыгающими с салфеткой в руках, которой вытирают лоб, нос и тарелки, чтобы без задержки обслуживали публику, не торговали своей водкой и чтобы в зале не было «безобразиев».

«Казбек» находился в бойкой части города, недалеко от набережной, и в нем всегда было много народа. Гремел неистовый орган, гудели разговоры, было шумно. Публика любила «Казбек»: «Водка всегда холодная, закусь невредная», – говаривали потребители и охотно шли в «Казбек».

Цыганков хорошо знал свою публику, умел по наружному виду определить новых посетителей, был строг насчет поведения в трактире и никому поблажки не давал. Ежели подвыпивший зашумит, задерется или, чего – боже упаси, – не имея кредита, перепьет наличные деньги – тут уж Цыганков не спустит. Самолично степенно подойдет к такому гостю и будто вежливенько скажет:

– Ты что же это… На пяточек напил, на целковый шумишь. Спокоя другим не даешь.

Или в другом случае скажет:

– Нажрался. Платить не можешь. Ступай, пока тебе скулы не вывернул. – Поднесет подвыпившему к носу свой обросший шерстью кулак и добавит: – Понюхай, чем пахнет.

И редко кто мог выдержать, чтобы не испугаться бычьей фигуры, молотобойного кулака и круглых, немигающих холодных глаз.

У нас неоднократно имелись сведения, что Цыганков принял краденное, участвовал в мошенничестве, но уличить его не удавалось.

Пришлось мне быть у него после большой кражи в местном торговом складе. Я объявил, что произведу обыск. Цыганков спокойно ответил:

– Напрасно беспокоить себя будете. Наврал кто-нибудь на меня по злобе, а может, над вами посмеяться хочет. Пожалуйте, милости просим. Конфузно мне, да понимаю, что исполняете свою службу.

Мы обыскивали помещения «Казбека», обыскивали личную квартиру Цыганкова, однажды произвели обыск в доме его замужней дочери, но безрезультатно. Между тем агенты сыскного отделения были уверены, что «у Ирода рыло в пуху», но изловить его не удавалось.

Старший агент, после наших неудачных обысков, мечтательно и шутя говорил:

– Потерпим. Срок, значит, Ироду не вышел. Уповаю на бога, добудем.

Таков был Цыганков.

– А к нам гость, – доложил как-то агент, – пришел хозяин «Казбека».

Вошел Цыганков, вид у него был угрюмый. Сел, вздохнул и, как бы продолжая разговор, сказал:

– Вот, ваше благородие, на меня подозрения всякие, как что – у меня ищут ваши агенты. Побывали и вы у меня, врагов много, доносят, конкуренция, утопить желают. Беспокойно приятелям-трактирщикам, что моя торговля хорошо идет. И чего только не выдумывают: будто я спитой чай высушиваю и подкрашиваю, водку водицей разбавляю, а для крепости толченый перец всыпаю, и что ко всякой краже в городе примазываюсь. Попривык я к этим напастям, а теперь прошу вашей помощи, потому что меня здорово общипали. Произошло это так: прибились в мое заведение три человека, не то армяне, не то персы. Приходили по вечерам, люди тихие, по виду рабочие, вежливо кланялись, занимали столик, закусывали, пили чай, немного вина, слушали машину. Половой как-то мне сказал, что эти люди работают на железной дороге особые колодцы, специалисты по этой части. Ежели вы заметили, в моем заведении при большом зале имеются две комнатки на манер кабинетов. В последнее воскресенье эти мои гости засели в кабинетик и женщина с ними. В зале шумно было. Народу много, орган играл. Только прибегает половой и говорит:

– Там персюки здорово спорят, кричат по-ихнему. Один выхватил кинжал, как бы чего не произошло.

Ну я этого не люблю, безобразиев не допущаю. Пошел к ним. У дверей явственно слышу крики, стук по столу. Вхожу, вижу, женщина одного схватила за руку, а двое мужчин, злючие, что-то кричат третьему. А на столе, на тарелке, лежат три золотые десятирублевки, чистые, как следует, и еще куча как будто тоже монет, но облепленные, не то глиной, не то известкой, почерневшие.

Компания, увидав меня, стала тише. Я им говорю:

– Тут ссориться и шуметь не полагается. Люди вы хорошие – это видно, а поднимаете скандал.

Один из них, который, видно, по лицу серчал более, говорит мне на ломаном русском языке:

– Скажы, пожалста, сколко эта стоит, – и дал мне золотую десятирублевку.

Отвечаю:

– Десять рублей.

А он со злостью показал на одного из своих товарищей и крикнул:

– Продал за пять рублей. Врет, что больше не давали. Смотри, какой он человек. Товарищей грабить. Убить его мало.

А я, значит, вижу, что продают золотые, цены толком не знают и, не скрываю, хотел нажить рублишко. Пошел в зал, сказал зятю, который по праздникам мне помогает в торговле, что задержусь по делу, и возвратился к персюкам. А у них опять пошла ссора, но кричат потише. Говорю им:

– Могу, мол, ребята, примирить вас и купить золотые по выгодной цене, ежели они хорошего золота и полновесные. Случается, золотые разного качества. Может, ваш товарищ и не так виноват, но пять рублей за штуку все же маловато. Расскажите мне, откуда у вас это добро?

Тут один, который получше говорит по-русски, рассказал, что они работали по своей специальности в Баку и наткнулись в колодце на разбитый кувшин вот с такими кружочками. Почистили один и увидели, что это золотые деньги. Побоялись менять их, чтобы не узнали о находке и не отняли. Спрятали, кончили работу и уехали сюда на такую же работу. Здесь они очистили пятьдесят штук и дали товарищу своему продать, а он получил всего двести пятьдесят рублей. Они не поверили и поссорились. На мой вопрос, сколько у них монет и как они их отмывают, ответили, что осталось пятьсот тридцать штук и чистить их легко. Кладут в горячую воду, через несколько часов они очищаются от глины, а потом кладут в керосин и монета чистая. Тогда я спросил, можно ли мне взять несколько штук, чтобы смыть, взвесить и узнать, какое это золото.

Ответили:

– Бери, пожалуйста, сколько хочешь.

Я взял из кучки семь камушков и три чистые монеты, и мы условились завтра вечером встретиться в трактире. Отмыл я семь монет, показал знакомому ювелиру, он предложил мне по десять рублей пятьдесят копеек за штуку. Посоветовался с зятем, решили купить всю порцию за четыре тысячи рублей. Вечером пришли двое, я подошел к их столу, отдал им взятые десять золотых, сказал, что монеты хорошие, могу за них дать четыре тысячи рублей. Они пробовали торговаться, я прибавил сотняжку – согласились. Грешным делом, я поторапливал, боялся, чтоб кто-нибудь не перебил покупки и предложил дать мне ответ завтра утром. Назавтра пришел один из них, сказал, что товарищи согласны. Мы условились, чтобы они вечером, часов в семь, принесли деньги в мою квартиру, где рассчитаемся.

Пришли двое, принесли в мешке монеты, которых оказалось пятьсот тридцать, я отдал четыре тысячи сто рублей, они просили магарыча, за которым вечером все придут в трактир. Попрощались. Мне уже было пора идти в заведение, я захватил с собой десятка три монет, чтоб там смыть их между делом. Монеты уложил в полоскательницу, залил горячей водой, покрыл тарелкой. Раза два отливал воду и подливал горячую. Персюки не пришли. Я считал, что на радостях пошли в другое место. Часов в одиннадцать вечера вынул одну монетку, потерь ее пальцем, смыл грязь и увидел покрытую зеленью сильно заржавленную монету. Стирать было нечем, а когда возвратился домой, потер эту монетку керосином, то она оказалась медным простым кружочком. Взволновался, ночь не спал, смыл еще несколько штук и увидел, что меня ловко обжулили. Утром пошел на железную дорогу искать этих людей. В строительной конторе инженер объяснил, что колодцев они не роют, а на третьей версте от Ростова проводят глубокие водоотводы, может быть, люди называют их колодцами. Попер по шпалам на третью версту, хорошо упарился, нашел место, где работали. Десятник сказал, что таких рабочих не было. Значит, – ищи ветра в поле, даже не знаю, как их звать. Прошу вас покорно сделать, что можно, поискать их. Вот, господин начальник, думают, что я людей обманываю, к темным делам примазываюсь, а видите, как я потерпел.

Посмотрел на плутоватую физиономию Цыганкова и диву дался, как он мог так легко пойти на подстроенную историю, правда, хорошо разыгранную. Предложил ему описать наружность продавцов, вызвал агента, которому рассказал, как пощипали Цыганкова, и поручил узнать у дежурившего на вокзале, не уехали ли вчера вечером из Ростова три пассажира восточного типа, а также справиться в находящихся около «Казбека» меблированных комнатах и маленьких гостиницах, не проживали ли там эти господа?

Дал также телеграммы в Екатеринослав, Харьков и другие недалекие от Ростова города, чтобы встречали поезда и присмотрели, не высадятся ли такие пассажиры. Мой старший агент, человек крайне недоверчивый, высказал подозрение:

– Не накрутил ли Цыганков всю эту историю с какой-нибудь целью? Не верю, чтобы его так просто могли обойти, да еще на такую сумму. Не таковский человек.

Завели по этому делу переписку с разными местами. Розыск в Ростове не дал результатов. Молчали сыскные части других городов, куда мы обратились, понемногу стали забывать это дело. Цыганков к нам не появлялся.

В это время мы заинтересовались серьезным делом. Ростовский торговый дом Переселенкова должен был получить из Москвы семь ящиков ценной мануфактуры, но оказалось, что весь этот груз похищен в Ростове по подложным накладным железной дороги, о чем поступило заявление в сыскное отделение. Рассмотрев накладные, установили, что печатные бланки накладных подлинные, а все вписанное – подложно. Эти железнодорожные бланки находятся под отчетом, хранятся в отдельных шкафах, к которым не только посторонняя публика, но не все служащие железнодорожной конторы имеют доступ. Похитить такой чистый бланк, вписать в него подложно отправляемый груз, указать знаки, номера те же, что в первом экземпляре накладной, мог только железнодорожный служащий, хорошо знакомый с порядками и делопроизводством. Это было проделано в Москве, а в Ростове груз получил соучастник.

Задумано и выполнено хищение дерзко и ловко. Телеграфировали о происшедшем в Москву, где началось расследование, чтобы обнаружить виновных в совершении подлога, а на нашу долю выпало разыскать товары и лицо, получившее их в Ростове. Из допроса служащих в товарной конторе, выдавших мануфактуру, и из осмотра накладных узнал, что для получения груза требуется представление накладной, точная копия которой следует с товаром, и если накладная выдана на предъявителя, то товар получает держатель накладной, который расписывается в получении груза. В данном случае накладная была на предъявителя. В получении товара расписался Иван Тречихин. Мне было интересно узнать, вывезены ли были все семь ящиков с вокзала в город и не отправили ли их дальше, чтобы замести след?

Эти сведения мне дали, причем оказалось, что три ящика с теми же марками и номерами отправлены в Армавир, а четыре ящика вывезли в Ростов. Розыск, таким образом, несколько облегчался. Армавир небольшой город, и если мы там откроем след, то можно надеяться на успех в дальнейшем. Поручив агенту искать ломового извозчика, вывезшего из товарного двора вокзала в указанный день четыре ящика с товарами, отправил другого агента в Армавир, дав ему нужные указания. Я был уверен, что вывезшие товары в Армавир считают себя в полной безопасности, почему накрыть их будет нетрудно.

Они, надо полагать, думают, что розыск сосредоточится в Ростове и вряд ли сыщики догадаются о дальнейшей переотправке товаров. Итак, в Москве проделали все нужное для возможного похищения товара в Ростове. Продать спешно дорогой товар в относительно большом количестве не так легко, хотя Армавир и особенно Ростов бойкие торговые пункты.

Через несколько дней агент вызвал меня в Армавир. Рано утром я был на месте.

Агент мне сообщил, что в Армавире ему дали в помощь дельного околоточного, большого любителя сыска, сметливого, энергичного. Они установили, что товар получен Ильей Коноплевым, фамилия в Армавире неизвестная, по тщательному розыску такого жителя не оказалось. Никто из ломовых извозчиков в ближайшие дни не вывозил трех ящиков с вокзала.

Агент навел справки в почтовой конторе о полученных заказных письмах из Ростова в течение этих дней, предполагая, что накладную на товар, сданный в Ростове, переслали почтой в заказном письме соучастнику, но такого пакета не было. Тогда агент и его сотрудник пришли к заключению, что накладная была привезена в Армавир лично соучастником, который сам получил товар, передав его по назначению.

Для проверки этого предположения агент и его сотрудник обошли немногочисленные в Армавире гостиницы, проверили приехавших в течение этих дней и выяснили, кто эти приезжие, с кем они встречались, узнали, по каким делам эти лица приехали. Большинство приезжавших были известны в гостиницах, и только двое появились в Армавир впервые. Один прожил сутки и уехал по направлению во Владикавказ, а другой, по фамилии Слюсарев, живет поныне в «Европейской» гостинице. За Слюсаревым установили слежку, причем дознали, что он ежедневно встречается с местным жителем Куломьянцем – человеком с подмоченной репутацией. Он когда-то судился за покупку краденого, но был оправдан.

Куломьянц занимается комиссионной продажей товаров, скупает в больших городах товары на распродаже, имеет собственный дом, лошадь, дроги. Разобравшись в этих сведениях, я решил тронуть Слюсарева. Пошли к нему. Было утро. Слюсарев что-то писал. Увидав местного полицейского, он пытался скомкать почтовую бумажку, но агент, по моему знаку, взял его за руку и отобрал написанное.

Я потребовал паспорт, который он мне подал. К моему удивлению, занимавший комнату оказался не Слюсаревым, а Коноплевым, каковой фамилией подписался на накладной, получивший три ящика товаров. Оставив в комнате присутствовавших при обыске, я спустился в контору гостиницы, где спросил хозяина, почему занимающий комнату номер восьмой прописан под фамилией Слюсарева, когда по паспорту его фамилия Коноплев. Хозяин пояснил, что приезжающий на сутки дает сведения о себе на бланке, не представляя паспорта. Слюсарев поэтому паспорта не дал, а затем продолжал жить в гостинице, и швейцар по небрежности не обратил внимания, прописан ли паспорт жильца.

Возвратившись к Слюсареву-Коноплеву, я приступил к допросу, предварив, что я знаю, как он отправил из Ростова три ящика мануфактуры и потребовал ответа, признает ли он свое участие в этом деле и куда он девал, полученный в Армавире товар. Коноплев подтвердил, что действительно отправил товар из Ростова, но не знал, что таковой добыт преступлением, что поручение отправить ящики ему дал как комиссионеру купец Михаил Иванович Федоров, с которым встречается, но адреса его не знает. На вопрос, почему он проживает в гостинице под чужой фамилией, Коноплев дал сбивчивые показания, припутал женщину, из-за которой не хотел, чтобы знали его фамилию. Коноплев холост, живет в Ростове, в меблированной комнате. Определенных занятий не имеет.

Отнятое недописанное письмо следующего содержания: «Любезный друг Корней Степанович. Передай папаше, что еще сижу, так как человек один не приехал, ожидаю его не раньше субботы…»

На этом слове письмо прервано. При осмотре вещей Коноплева ничего относящегося к делу не нашли. Отправив Коноплева под арест, мы поехали к Куломьянцу, которого дома не застали. На предложенные вопросы жена его ответила, что муж занимается покупкой товаров, но она не следит за этим, не видела, чтобы привезли три ящика. Позвав понятых, мы обыскали амбар во дворе, где обнаружили три ящика, на которых были знаки и номера, соответствующие накладной. По вскрытии ящиков, в них оказались шелковые и тонкие шерстяные материи.

Мы перешли в дом, где в первой комнате, судя по обстановке, гостиной, стоял небольшой письменный стол, в одном из ящиков которого, среди бумаг, лежал календарь с чистыми страницами для разных записей. Просматривая записи, нашел адрес трактира «Казбек», с припиской «Ир. Пан. Цыг».

В другом ящике среди разных незначительных вещей в бумажной коробочке лежали несколько едва видных металлических кружочков, облепленных почерневшей глиной или чем-то другим. Эти камушки были похожи по описанию Цыганкова на те, которые ему всучили под видом золотых. В отобранном неоконченном письме Коноплев обращается к какому-то Корнею Степановичу. По этому поводу агент сказал:

– Утверждать уверенно не могу, но припоминаю, что Корней Степанович – это, кажется, зять Цыганкова.

В связи с обнаруженным в Армавире и с содержанием письма мы пришли к заключению, что Цыганков и его зять имеют связь с Куломьянцем и Коноплевым, почему надо было немедленно ехать в Ростов, чтобы арестовать Цыганкова и его зятя, дабы их отсюда не спугнули. Поезд в Ростов уходил через два часа. Я отправил агента, которого снабдил отношением на имя полицейского пристава об аресте Цыганкова и его зятя, чтобы произвести у них обыск. Агенту также поручил узнать, чем занимается зять Цыганкова, и обыскать место его занятий. Мне же необходимо было остаться в Армавире, чтобы привести в порядок все добытые данные, составить протокол, снестись с судебным следователем по вопросу об отправке арестованных и вещественных доказательстве в Ростов.

Вскоре пришел Куломьянц, который растерялся, увидев неожиданных гостей. На мой вопрос, откуда у него найденные товары, он ответил, что получил их для комиссионной продажи от некоего Коноплева, но товара еще не рассматривал, так как Коноплев уехал и скоро возвратится. Я успокоил Куломьянца, сообщив, что Коноплев ожидает его в полицейском участке, и предложил не валять дурака и сказать правду. Куломьянц не изменил показания.

На мой вопрос, давно ли он знаком с Цыганковым и его зятем, Куломьянц ответил, что таких людей не знает, а по поводу записи в календаре адреса отказался ответить, ссылаясь на забывчивость. По поводу металлических кружков, облепленных глиной, он сказал, что не помнит, где их взял, почему сохранил.

Куломьянц подтвердил, что ящики с товаром вывез с вокзала на своих дрогах. Чтобы не терять времени, я задержал Куломьянца ввиду очевидной причастности его к делу и вместе с найденными вещами отправил в участок.

Оформив пересылку арестованных и найденных вещей в Ростов, куда я возвратился, агент сообщил, что Корней Степанович Уткин – зять Цыганкова, что он имеет собственную пекарню, что в амбаре, где складывается мука, обнаружены четыре ящика с мануфактурой, закрытые пустыми мешками из-под муки. На допросе Уткин показал, что найденный товар не куплен им, а он дал под него ссуду 8000 рублей некоему Тихонову и ничего не знает по поводу подложных накладных.

Весь рассказ был сбивчив, бездоказателен, нелеп. Уткин утверждал, что не знает Коноплева и Куломьянц, не понимает отрывка письма на имя Корнея Степановича, думает, что есть еще один Корней Степанович. На мой вопрос, сколько денег ему дал для покупки товаров Цыганков, Уткин, видимо, предположил, что Цыганков сказал мне об этом, и ответил, что тесть дал недостающие 3000 рублей. Указать, где найти Тихонова, не мог.

Допрошенный Цыганков вначале заявил, что не знает, по какому делу и за что он арестован. Когда же я ему разъяснил, что он задержан потому, что по показаниям Уткина, дал для товарной операции 3500 рублей и что товар добыт путем подлога, то Цыганков ответил, что действительно помог зятю деньгами, но совершенно не знает подробностей дела и лиц, прикосновенных к преступлению. Я вынул из кармана четыре облепленных глиной кружочка, показал их Цыганкову.

– Видите, эти вещи я нашел у вашего знакомого Куломьянца в Армавире. Такими кружочками вас обманули. Вы не помните, сколько штук ему дали?

Цыганков замялся, пытливо на меня посмотрел и ответил:

– Может быть, дал ему, чтоб показать, как меня обманули, но твердо не помню.

– А Куломьянц, – добавил я, – утверждает, что совсем не знает вас и вашего зятя.

На что Цыганков вразумительно ответил:

– Значит, ему так надо – я ничего не утаиваю.

При обыске в комнате Коноплева была найдена телеграмма из Москвы, посланная за две недели до похищения товара. В телеграмме одно слово: «Здоров». Подписи нет. Компания попалась с поличным, соучастие их в подлоге и похищении товаров не оставляло сомнения, но главное еще не было раскрыто.

По ознакомлении с дознанием следователь заключил всех под стражу. В интересах дальнейшего розыска я предложил судебному следователю освободить Цыганкова под залог, в надежде, что путем слежки удастся обнаружить московскую компанию и ее связь с местной.

Цыганков был освобожден, и я организовал за ним исключительный надзор. Лица, совершившие подлог в Москве, не были обнаружены. Я был уверен, что Цыганков и Уткин организовали прием товара в Ростове.

Вскоре ко мне явился Цыганков. Я выразил удивление, что он на свободе.

– Так, так, – сказал Цыганков, – я располагал, что вы меня засадили, вы же и освободили, зашел поблагодарить.

Я объяснил ему, что дело передано следователю и полиции касательства больше не имеет.

– Значит, следователь убедился, что неповинно страдаю. Хороший следователь-господин: деликатный, спокойненько расспрашивает. Поговорил с ним два раза по душам. Поверил, значит, он мне, что дал я зятю деньги как сыну, а дел его не знаю. Спасибо вам, что в акурате записали, как я говорил. Неужто будет отвечать за все, чего не делал?

Хитрит, вижу, Цыганков, болтает, думает что-то узнать, почему равнодушно ответил, что теперь решает это дело следователь, наблюдает прокурор и никто не может знать, как дело обернется.

– Ишь, – сказал Цыганков, – как это у вас ловко машина заведена, хорошо все придумано. Все же прошу вас пояснить, может следователь опять меня засадить? Спрашивал адвоката – говорит, что может.

– Это верно, может засадить, – подтвердил я.

Цыганков помялся немного, стал жаловаться на разорение вследствие ареста:

– Подкузьмили меня на радость врагам моим, они уже думали, что я в Сибири буду, один встретил меня давеча, глаза вылупил, а я вида не подаю, будто ничего не приключилось.

Цыганков зверски блеснул глазами.

– Уповаю на Господа, что ничего худого со мною не приключится.

Откланялся. Агент, наблюдавший за Цыганковым, ничего нового не узнал. Мы видели, что Цыганков крепко насторожился, но наблюдения не сняли. Раза два в неделю Цыганков выезжал на базар, где покупал провизии для трактира. В одну из поездок агент заметил, что к Цыганкову, вышедшему рано из дому, подошел человек, немного поговорили и разошлись, а на базаре тот же человек зашел в трактир, куда вскоре пришел Цыганков, и оба они пили чай, долго разговаривали.

Неизвестный человек ушел один, сел в трамвай, доехал до гостиницы близ вокзала и вошел туда. Агент меня вызвал, и я вскоре туда подъехал с полицейским чиновником. Спросили швейцара об интересовавшем нас человеке, узнали, что по паспорту – мценский мещанин Василий Попов, житель Москвы, приехал вчера утром.

Мы вошли в комнату Попова, застали его за укладыванием чемодана. Попов по виду лет 35 прилично одет, похож на банковского или конторского служащего. Я потребовал у него паспорт, спросил, по какому делу он приехал, чем занимается, где постоянно живет, имеет ли в Ростове знакомых.

Попов спокойно ответил, что приехал ознакомиться с городом, думает открыть здесь торговое дело, служил в Мценске, временно занимался комиссионными делами в Москве, знакомых в Ростове не имеет. Я в упор смотрел ему в глаза, немного помолчал и резко спросил:

– О чем сегодня беседовали с Цыганковым в трактире?

Попов обмяк, несколько потерялся, но довольно спокойно ответил:

– Такой фамилии не знаю, в трактире не был, это ошибка.

При обыске у Попова нашел в бумажнике адрес Цыганкова и телеграфный бланк, испорченный, на котором написана телеграмма в Москву на имя Прохорова следующего содержания: «Болезнь серьезная заразительная еду сегодня».

Не было сомнения, что предо мной московский соучастник в преступлении, который, узнав, что Цыганков на свободе, приехал узнать, что произошло в Ростове. На мой вопрос, давно ли он уволен со службы на московско-рязанской дороге, Попов ответил, что не понимает вопроса.

Арестовав Попова, я телеграфировал об этом в Москву и отправил копию телеграммы на имя Прохорова. Вскоре я получил благодарность от правления дороги за успешное выполнение розыска. Попов и Прохоров, бывшие железнодорожные служащие, были уволены в связи с похищением товара, за небрежное хранение бланков накладных и за другие упущения, вследствие чего злоумышленникам удалось похитить товары. Улик в соучастии в совершении преступления против них не было.

Доставленные к судебному следователю Попов и Прохоров признали себя виновными и выдали Цыганкова и Уткина, с которыми совершили преступление. Видно, что все они давнишние знакомые, надо полагать, неоднократно обрабатывали делишки.

Цыганков был вновь арестован, и вся компания села на скамью подсудимых. Попов и Прохоров чистосердечно рассказали, что похитили бланк накладной и проделали все нужное, чтобы Цыганков и его зять получили товары на сумму около 50 000 рублей. Цыганков стойко защищался. Уткин твердил, что дал ссуду под товары. Увиливали от правды Коноплев и Куломьянц. Присяжные заседатели признали всех подсудимых виновными, и они были приговорены на три с половиной года в арестантские отделения. Мой старший агент и я допрашивались как свидетели. После приговора агент сказал:

– Если вы не забыли, я когда-то, после неудачного обыска у Цыганкова, сказал: «Потерпим, срок Ироду не вышел. Уповаю на бога, добудем». Теперь, благодаренье господу, добили Ирода!