Французский подданный Б., давний житель Ростова, пришел в сыскное отделение взволнованным с просьбой принять меры к розыску его дочери Мадлен, девушки 20 лет, ушедшей вчера утром из дому и до сего не возвратившейся.

На мой вопрос, не ушла ли его дочь вследствие семейной ссоры или для вступления в брак против воли семьи, Б. категорически ответил, что дочь окружена в семье большой любовью и дружбой и ее неожиданное исчезновение можно объяснить только несчастьем. Перед уходом она сказала матери, что зайдет в библиотеку и в музыкальный магазин за нотами и погуляет.

На мой вопрос, осмотрела ли семья комнату дочери, все ли ее вещи в порядке, имеет ли она ценности и деньги, Б. сказал, что семья в большом беспокойстве, но проверить маленькое имущество дочери не пришло в голову, но оно, вне сомнения, цело. Дочь имеет небольшие ценные вещи и копилку для денег, в которой можете оказаться рублей сто.

Все же я нашел нужным произвести осмотр комнаты. Предварительно справился в городской и еврейской больницах и в полицейских участках, не доставлена ли тяжко заболевшая или потерпевшая несчастье на улице девушка, на что получил отрицательный ответ. Прибыв в квартиру Б., я вошел в уютно обставленную комнату дочери. Комната оказалась внешне в порядке. Я попросил открыть шкаф, чтобы узнать, не взяла ли М. запас белья и платья. Бывшая няня Мадлен – В., которая следит за вещами, осмотрела шкаф и нашла все в целости. В письменном столике оба ящика были заперты и ключа не оказалось. С разрешения Б. я открыл ящики отмычкой. В одном ящике лежали четыре футляра без вещей и пустая копилка. Няня объяснила, что золотые часики, брошь, браслет и три кольца всегда лежали в этих футлярах, и барышня редко в них наряжалась, а сколько денег было в копилке, не знает.

Отпустив няню, пересматривая письма, тетрадки и разные маловажные вещи в ящиках, я нащупал в глубине второго ящика плотный конверт, перевязанный тесемочкой, в конверте оказалась фотография начальника одного из местных государственных учреждений Н. и шесть писем. На фотографии я прочел надпись: «Ненаглядной моей Мадечке от любящего и преданного навеки. Подпись».

О моей находке я умолчал, считая, что пока не выяснится, имеет ли она какую-либо связь с исчезновением, я не вправе предать гласности интимную жизнь девушки. Но изъять и охранить письма и фотографии в интересах розыска счел необходимым. Я попросил господина Б. дать мне фотографии дочери, чтобы знать ее приметы, и не может ли его супруга сообщить какие-нибудь указания по поводу исчезновения ценных вещей и денег. Когда Б. вышел из комнаты, я переложил письма и фотографии в карман, подумав, что найдена ниточка и по ней, быть может, удастся добраться до клубка.

Госпожа Б. высказала свое недоумение по поводу отсутствия ценных вещей и не могла объяснить, зачем дочери могли понадобиться деньги.

– Дочь, – сказала она, – всегда была со мной очень дружна и не имеет от меня секретов. Обычно веселая, она в последнее время иногда была задумчива-грустна, и на мой шутливый вопрос, почто, голубка, лобик хмуришь, отвечала улыбкой, и я успокаивалась.

Г-жа Б. горестно заплакала. Условившись с Б. уведомлять друг друга о дальнейшем, я откланялся. В канцелярии по этому делу ничего нового не было. Я оповестил Новочеркасское и Таганрогское полицейские управления об исчезновении М. Б., указал приметы и просил навести справки в местных гостиницах. Моим сотрудникам поручил обойти ростовские гостиницы и меблированные комнаты для приезжающих.

В принесенном мной пакете, кроме фотографии, оказались шесть писем, за подписью Н., посланные с месяц тому назад на имя М. Б. Письма полны ласки к М. В них сообщается об успешном ходатайстве о переводе на Кавказ, что начальство обещало исполнить просьбу «и наша заветная мечта осуществится». Эти письма не оставляли сомнения, что Н. и М. сожительствовали, почему можно было предположить, что уход из дому имеет связь с тайным романом.

Не откладывая, я в тот же день после обеда вызвал Н. к телефону, сказал, кто с ним говорит и что должен видеть его по неотложному делу. На его вопрос по какому, ответил, что по телефону не могу сообщить, но что дело отчасти касается и его.

– Меня касается? – переспросил он. – Странно, ожидаю вас.

Как я сказал выше, Н. занимал видный пост в учреждении, не имеющем общего с моей особенной службой. Мы не были знакомы, по служебному рангу Н. стоял выше меня, и я знал, что он «барин» гордый, со связями, красивой внешности, лет под сорок, женат, бездетен.

Встретил меня официально любезно. Без предисловия, глядя ему прямо в глаза, я сказал:

– Вчера утром Мадлен ушла из дому и до сего не возвратилась. Родители девушки глубоко потрясенные, просят произвести розыск, так как не находят объяснения неожиданному исчезновению.

Н. растерялся и, широко раскрыв глаза, с нескрываемым испугом, молча смотрел на меня, нервно перебирая руками лежавшие на столе вещи. Овладев собой, он спросил:

– Почему вы, собственно, сообщаете мне об этом?

Ответил, что, начав розыски, я, при осмотре комнаты М. Б., нашел в ящике стола письма и фотографию, из которых не трудно заключить, что вы близки, почему счел необходимым спросить, не знаете ли вы чего-либо по этому поводу.

– Боже мой, – тихо сказал Н., – где она, не случилось ли с ней несчастья на улице, не попала ли под трамвай, не расшиблась ли на скользком тротуаре?

Я сказал, что справлялся в больницах и в других местах.

– Ничего не знаю по поводу ее ухода, – добавил Н. – Могу только сильно беспокоиться и, к несчастью, еще должен скрывать мое волнение… Знают ли родители Мадлен содержание моих писем, видели ли они мою фотографию? – спросил упавшим голосом Н.

– Нет, не знают. Я не счел себя вправе разгласить пока эту тайну. А теперь прошу вас ответить мне на несколько вопросов: не произошло ли между вами какое-либо серьезное недоразумение? Быть может, Мадлен Б. показалось охлаждение с вашей стороны? Не была ли она удручена необходимостью строить свое счастье на несчастии вашей жены?

– Мы горячо любили друг друга, – ответил Н. – Я хлопотал о переводе по службе, и когда получу перевод, то решил объявить моей жене о разводе. Мадлен не знакома с моей женой и знает, что я жил с женой не в ладах задолго до нашей встречи.

– Не можете ли дать какое-либо объяснение, почему Мадлен ушла из дому, зачем ей понадобились ценные вещи и деньги и почему она не взяла с собой даже перемены белья, платья?

Эти вопросы взволновали Н. Он беспомощно развел руками и тихо сказал:

– Ничего не могу объяснить, не знаю.

Я не сомневался в правдивости всего сказанного мне Н., но чувствовал, что он чего-то не договаривает, точно боится вслух высказать свое предположение. Я видел, что он сильно обеспокоен, утомлен.

– Не сочтите, – сказал я, – за праздное любопытство, но мне необходимо знать, верно ли я понял из ваших писем, что вы уже сожительствовали с Мадлен?

Н. резко спросил:

– Вы меня допрашиваете, в чем-то подозреваете?

Я ответил:

– Не допрашиваю вас, а выясняю, не собираюсь составить протокол и не требую вашей подписи, но все же настаиваю, чтобы вы ответили на мой вопрос.

– Да, – ответил Н. упавшим голосом, – не скрываю, мы были близки, и эта близость вызвала мою поездку в Петербург, хлопоты о переводе и прочее. И, к моему горю, должен вам сказать, что Мадлен беременна. Мы решили, – продолжал он, несколько успокоившись, – что она поедет месяца через два в Петербург, чтобы поступить в консерваторию, она много занималась музыкой, я известил профессора, который должен подготовить ее к экзамену. В Петербурге она родит, а к тому времени я надеюсь быть свободным, и мы сможем обвенчаться. Она была совершенно спокойна, так как обстоятельства наши складывались благоприятно, и я всемерно поддерживал ее бодрость. В последний раз видел ее три дня тому назад, она, по обыкновению, была весела, так что связывать наши отношения с исчезновением не имею оснований. Уверен, что произошло непредвиденное несчастье, так как не допускаю, чтобы Мадлен, решив почему-то уйти из дому, не написала родителям, которых она горячо любит, и мне.

Все, сказанное Н. наводило на мысль, не прибегла ли Мадлен к вытравлению плода, для чего ей понадобились ценности и деньги, которые она с собою унесла. Вытравление плода не требует много времени, и она считала, что часа через два после операции будет дома, где сляжет на день-другой, и все закончится благополучно. Такие случаи я знал. Но если мое предположение было верно, то М., видно, расхворалась, и ее надо искать.

Мою мысль я высказал Н. и видел его искреннее беспокойство. Он пытался доказать мне, что ошибаюсь и что без его совета, без его ведома она бы не решилась на такой шаг.

– И откуда, – сказал он, – она могла узнать об абортах, как могла она сама найти врача или акушерку, которые совершают это преступление. Она никогда об этом не говорила до моего отъезда в Петербург, и теперь мы всегда обсуждали, как выполним наш план отъезда в Петербург и прочее, и я от нее не слышал даже намека о возможности избегнуть роды. Не может этого быть, случилось какое-то несчастье, и умоляю вас искать и искать; не жалейте средств для розыска.

Был поздний час, мы распрощались. Хотя я был очень утомлен, но решил немедленно объехать частные родильные приюты врачей, в городе их было три, и некоторых акушерок, принимающих открыто рожениц. Узнав в аптеке адреса, я посетил восемь приютов без результата. По имевшимся у меня сведениям, две-три акушерки занимались преступной деятельностью, одна даже была судима и оправдана. Но в этих местах пришлось бы произвести осмотр помещения, обыскивать, допрашивать, что невозможно делать ночью.

На следующий день утром я был вызван к телефону из Новочеркасска, откуда полицейский чиновник сообщил, что на рассвете этого дня на одной из глухих подгородных улиц обнаружено мертвое тело девушки, по приметам, будто похожее на исчезнувшую в Ростове, о чем сообщено судебному следователю.

Я сказал, что буду на указанном месте и если опоздаю, то передать просьбу господину следователю обождать моего приезда. Дело было зимой, в этот час поезда не было. Я поехал лошадьми и через полтора часа был на месте. Судебного следователя еще не было. У забора одного из домиков лежало мертвое тело девушки без платья, в одной сорочке завернутое в белый коленкор. При сличении с фотографией, не было сомнения, что найдено тело Мадлен Б.

Осмотр места не дал указаний, откуда было привезено или принесено тело, так как вся улица была покрыта свежим снегом, шедшим, по словам полицейского чиновника, всю ночь. Были следы редких прохожих, а около тела следы лиц, обнаруживших его. Прибыл судебный следователь, распорядился перенести тело в местную больницу, куда был вызван полицейский врач. Не без волнения я сообщил в Ростов, чтобы уведомили несчастного отца и указали ему, что мы в больнице.

При осмотре тела покойной внешних признаков насилия не оказалось. При вскрытии тела врач нашел, что покойная была беременна, приблизительно в четвертом месяце, что ей был сделан выкидыш путем неудачного прокола, и смерть последовала вследствие большой потери крови и отсутствия медицинской помощи.

Вскоре приехал Б., который еще надеялся, что произошла ошибка. Несчастный отец, увидев мертвую дочь, впал в глубокий обморок. Врач привел его в чувство. Слов утешения у нас не нашлось. Он выкрикивал:

– Кто и за что убил мою дочь?

Врач сказал ему причину смерти, и Б. тихо заплакал.

Обдумывая положение дела, я пришел к выводу, что покойная девушка погибла в Ростове, откуда тело было перевезено в Новочеркасск, чтобы замести след. Уходя из дому, девушка не думала, что операция может быть смертельной, и в действительности такие случаи редки. Если бы прокол был сделан удачно, то Мадлен Б. была бы дома через час-другой, сказалась бы нездоровой и все обошлось бы благополучно. Ясно, что дознание должно направить в Новочеркасск и в Ростов. Высказанные мною соображения разделил судебный следователь.

Местная полицейская власть занялась дознанием, не живет ли поблизости места, где найдено тело, повитуха, знахарка или акушерка. Я же решил дознать на местном вокзале, не был ли привезен вчера вечерним поездом подходящий по весу багаж. Врач взвесил тело покойной и к этому весу прибавил вес корзины или дорожного сундука. С разрешения следователя я взял с собой коленкор, в который было завернуто тело, и сорочку, которая была на покойной. С местным полицейским чиновником поехал на вокзале, где потребовал сведения о багаже, который был получен накануне вечерним или ночным поездом.

Мы нашли, что в 10 часов вечера, из Ростова были получены три багажных места, из коих одно по весу совершенно подходит к весу тела покойной в корзине. Я вызвал дежуривших накануне носильщиков, и один показал, что с вечерним пассажирским поездом были получены: большой зеленый сундук и одна корзина. Сундук остался до утра на вокзале, а корзину получила женщина, приехавшая поездом. Лица этой женщины он не заметил, так как голова была покрыта большим теплым платком.

Женщину встретил у поезда мужчина, который помог снести корзину и положить ее в санки, стоявшие поодаль. Кучера при санях не было; видно, человек тот сам правил лошадью. Женщина дала хорошо на чай – 50 копеек. Обыкновенно за небольшой багаж дают 15–20 копеек. В Новочеркасске мне делать было нечего, и я поехал в Ростов.

Приехав в Ростов, я прежде всего позвал более толкового сотрудника, поручил ему опросить возможно большее число извозчиков, чтобы узнать, не вывез ли кто-либо из них на вокзал к вечернему поезду, женщину с корзиной.

Затем я пошел дознать, где был куплен коленкор, для чего обратился в один из больших магазинов Переселенкова. Оказалось, что коленкор куплен там накануне днем и приказчик, отпускавший коленкор, обратил внимание на покупательницу, которая показалась ему странной. Она торопилась, не приценивалась, не рассматривала, как это обыкновенно делают покупательницы, и не торговалась, а, попросив дать ей восемь аршин, уплатила следуемое и быстро ушла.

– Думаю, что узнаю ее, – сказал приказчик.

Надо было, значит, искать женщину, купившую коленкор. Я поручил сотрудникам доставить в отдел пользующихся сомнительной репутацией четырех акушерок и обслуживающих их женщин. Охранять квартиры и сообщить мне, если там окажутся роженицы, которых нельзя оставить без ухода. Для опознания были единовременно предъявлены фотографии одиннадцати женщин и служащий в магазине Переселенкова, без колебаний указал на Анну Устименко, работающую у акушерки Карийской.

На очной ставке Устименко дерзко сказала опознавшему ее:

– Тебе кажется, что я купила коленкор, перекрестись – перестанет казаться! Не знаю твоего магазина.

Устименко показала, что живет в Нахичевани в своем доме, муж ее извозчик, она помогает Каринской по уходу за больными года три, обслуживает и других акушерок. О смерти девушки ничего не знает.

Оставив для допроса Коринскую, Устименко и Павленко, рассадив их в разных местах, я поехал в Нахичевань, в домик мужа Устименко, которого не застал. Взрослая дочь Устименко показала комнаты, в которых ничего подозрительного не было. В сарае нашел старую дорожную корзину, на которой были следы багажных наклеек.

Оставив агента для привода Устименко, я взял с собой корзину. Вечером был доставлен Устименко. Допрошенный показал, что «делов их не знаю, жена что-то там делает, я занят своим делом». Внесли корзину.

– Твоя корзина? – спросил я.

– Моя.

– В этой корзине твоя жена привезла в Новочеркасск умершую девушку, а ты встретил в Новочеркасске жену, получил корзину, вывез ее в город и помог жене положить тело на глухой улице. Было это?

– Ничего этого не знаю, – упорно твердил Устименко.

– Слушай, Устименко, твое «не знаю» не поможет тебе. Знаю все, как было и кто из вас что делал. Скажи правду: помогал бабам скрыть тело умершей – тебе легче на суде будет. Твоей вины в смерти девушки нет, жену твою опознал приказчик, у которого она купила коленкор, чтобы завернуть покойную, корзина твоя. Чего ты себе хуже делаешь?

Задумался Устименко, почесал затылок:

– Ваше благородие, каторга, значит, мне будет?

– Нет, за такое дело, если осудят, получишь арестантские отделения или тюрьму – это не убийство.

– Так, так, – задумчиво сказал Устименко, – это вы правду сказали: помогал бабам, не мог от них отцепиться. Убивались крепко, плакали, акушерка хотела руки на себя наложить, ну я и поддался, куда ж их бросать, думал, сойдет, а вот как обернулось.

И Устименко рассказал:

Жена его много лет возит в Новочеркасск в воспитательный дом незаконных новорожденных детей, от которых матери хотят тайно избавиться. Дело прибыльное. Чаще возят в экипаже – это спокойнее, чем по железной дороге. Жена также помогает акушеркам ухаживать за роженицами. Это дело она хорошо превзошла. Когда есть дело, за ней присылают. И в этот раз прибежала кухарка, и я их отвез, – это было утром. Ночью жена не возвратилась домой. На следующий день после обеда, когда он менял лошадь, прибежала Павленко, сказала, что жена зовет, чтобы немедля ехал. Когда он приехал, то нашел Каринскую лежащей на полу, растерзанную, плачущую. Анна Устименко ее утешала. Пошел он в другую комнату с женой, и она ему рассказала, что Каринская «залечила барышню», которая сегодня померла. Надо помочь, увезти тело подальше, а то всем им будет беда.

– Неохотно мне было встревать в это, да жена плачет, просит не губить, помочь, а тут пришла хозяйка, стала на колени, молит, помоги, бери, что хочешь, и бояться тебе нечего, твоей вины нету.

Потом обсудили, как лучше скрыть несчастье, чтобы не попасться. Он отвез на местный вокзал жену с корзиной, в которую женщины уложили тело. Жена сдала корзину в Новочеркасск. Он поехал в Новочеркасск в санях, встретил жену на вокзале, получил корзину, которую повезли в город по глухим улицам. По дороге развязали корзину и в безлюдном месте, около большого забора положили тело. Каринскую он больше не видел, жена пошла к ней посчитаться и получить деньги, но ее там задержали. Успела ли она получить деньги и сколько – он не знает.

– Вот что, Устименко. Я должен отправить тебя к следователю: так как ты повинился, все рассказал, имеешь здесь обзаведение и домик, то следователь, может быть, отпустит тебя под залог. Ты проси у него. Ежели тебе нужно распорядиться по хозяйству, вызови дочь или кого знаешь.

Я позвал Каринскую. Вид у нее был сильно измученный, она едва держалась на ногах.

– Извозчик Устименко, – сказал я, – который помогал вам, сознался и показал мне, как было. Я нашел у него в сарае вашу корзину, в которой вывезли тело умершей, приказчик магазина узнал Анну Устименко. Она купила коленкор, в который была завернута умершая. Не расскажете ли, как все произошло, так как запираться бездельно?

– Я расскажу, – спокойно ответила Каринская, – как у меня несчастье случилось. Ко мне пришла незнакомая девушка с просьбой посмотреть, беременна ли она. По ее словам, она пришла, прочитав вывеску на моей квартире. Девушка оказалась в третьем месяце беременности, фамилии я не спросила. Щедро уплатив за визит, она ушла. Недели через две она опять пришла, жаловалась на тошноту, расплакалась и стала просить, чтобы я освободила ее от беременности, так как она не переживет позора. Я отказывалась, говорила, что это запрещено, что могу сильно пострадать, но она меня умоляла; мне стало ее жаль, и я согласилась. Мы условились, когда она придет. Я объяснила ей, что она должна сделать после операции. За труды я просила уплатить мне триста рублей. Она предложила сто наличными, а двести обеспечить вещами, которые непременно выкупит, а если мне это неудобно, то она продаст их. Я согласилась принять вещи. В назначенный день девушка пришла, и я ей сделала прокол. Сейчас же началось сильное кровотечение, чего не должно быть. Я не беспокоилась, думая, что оно скоро прекратится. Принимала кой-какие меры. Проходил день. К ночи стало хуже. Я потеряла голову. Боялась позвать доктора не только потому, что под суд попаду, но что погублю репутацию девушки, и надеялась на молодость и цветущий вид девушки. Анна помогала мне. Прошла тяжелая ночь. К горю моему, я не знала фамилии девушки и ее адреса, почему не могла вызвать родителей. Больная потеряла сознание и в 11 часов утра умерла. Если бы Анна Устименко не удержала меня, я бы покончила с собой.

На дополнительные вопросы Каринская ответила:

– Оставить тело у себя и донести не хватило решимости. Анна послала за своим мужем, и мы сделали то, что вы уже знаете. Окровавленные вещи мы разрезали и сожгли. Сорочку, в которой нашли покойную, дала кухарка Павленко. Ценные вещи покойной спрятаны у меня в кладовой, в отдушине. Не знаю от кого забеременела девушка. Никто ее не спрашивал у меня.

После этого показания заговорила и Анна Устименко. Она просила записать, что, когда ее позвали – девушка истекала кровью.

Тупая Павленко твердила:

– Мое дело сготовить обед, убрать комнаты и сделать, что скажут, а почему померла больная – не знаю. Для порядку помогала сжигать простыни и другое. Хозяйка потребовала дать мою рубаху.

Пришлось мне выполнить тяжелую обязанность – познакомить отца с содержанием дознания. Все производство и вещи отослал следователю. Посетил меня Н. Рассказал и ему подробности всего происшедшего. Сильно изменился Н. – осунулся, постарел. Видно было, что переживает большое горе. Обсудив в частном порядке с судебным следователем и товарищем прокурора, имеют ли какое-либо значение в деле письма и фотография Н. и как поступить с этими вещами, пришли к заключению, что к делу эти вещи не имеют отношения.

В мае того же года дело слушалось в суде. Каринская умерла в тюрьме от тифа. Кухарка Павленко оправдана. Анна Устименко осуждена на 2 года тюрьмы. Муж ее на полтора года в арестантские отделения. Так закончилось печальное дело Мадлен Б., погибшей от преступной, невежественной и корыстной акушерки.