Некая Надежда Александровна К-кова, любительница сельского хозяйства и в особенности хороших лошадей, живя в своем хуторочке на двухстах десятинах, обзавелась хорошими собаками-овчарками, о которых знали жители не только окрестных сел, но и более отдаленных, и говорили, что проникнуть тайно в ее имение почти невозможно. Да и сама Надежда Александровна часто говаривала: «Имея хорошие запоры, хороших собак и оружие, не страшно жить и на таком уединенном хуторе, как мой».

Однако в одну из зимних ночей ловкие конокрады сумели проникнуть на хутор К-вой. [Они] взломали крепкие запоры в конюшне и увели пару лучших лошадей стоимостью около тысячи рублей. Кражу эту Надежда Александровна обнаружила в 4 часа утра. Кто знает Н. А., тот не удивится ее распорядительности в принятии первоначальных мер. Прежде всего она озаботилась сохранением следов конокрадов, сохранившихся вблизи хутора благодаря тому, что бушевавшая до полуночи вьюга стихла. Затем Надежда Александровна снарядила двух конных верховых, которых отправила в погоню за конокрадами по их следам, сообщила о краже уряднику и мне, как соседнему.

Я был хорошо знаком с Надеждой Александровной, так как ее имение находилось на границе моего участка в пяти верстах от моей квартиры. Запрячь лошадь в санки и захватить с собой двух десятских было делом нескольких минут, и не успел я выехать за слободу, в которой была совершена кража, как наступил рассвет. Остановившись на окраине слободы, посмотрел вперед по направлению к имению К-вой, где простиралось широкое, покрытое белым снегом поле, оглянулся назад в слободу с ее покрытыми снегом избами и подумал: «С вечера и до полуночи на дворе стояла метель, во время которой в имение К-вой попасть было очень трудно даже лицу, знакомому с местностью. Следовательно, конокрады могли укрываться от вьюги в слободе и отсюда уже уехать на кражу. А если это так, – продолжал я размышлять, – то конокрады укрывались во дворе своего сообщника, который и указал им имение К-вой».

Все это навело меня на мысль, что мне следует сейчас же приступить к осмотру дороги, идущей из слободы в имение К-вой, и если будут найдены на ней какие-то следы, то возможно, что они принадлежат конокрадам. А если найденные следы будут выходить из слободы, то по ним можно будет отыскать и тот двор, из которого конокрады выехали на кражу, то есть двор соучастника, а уже тогда легко будет разыскать и похищенных лошадей.

Придя к такому заключению, я стал осматривать дорогу, где скоро нашел довольно ясный отпечаток саней, запряженных парой в пристяжку, причем полозья саней подбиты [были] железной шиной шириной в длину спички. По следу этому в некоторых местах попадалась овсяная солома, окурки папирос из махорки, завернутой в газету, и обгоревшие спички красного и зеленого цветов. Обнаруженные следы давали указание, что на санках ехали два человека, прикуривали папиросы от разных спичек, и в санях у них была овсяная солома. Другого следа на этой дороге не было.

При въезде на хутор меня встретила Надежда Александровна, показала взлом замков у конюшни и куски мяса, забинтованного в паклю, над которыми, по-видимому, очень долго возились собаки. Такие куски мяса были разбросаны в разных местах и около каждого из них были видны следы собачьих лап. В нескольких саженях от конюшни, на прилегающем к ней поле, найдены следы подводы, на которой проезжали, по-видимому, конокрады.

При осмотре не трудно было установить, что это и есть те самые следы, которые я нашел на окраине слободы, так как на месте стоянки санок найдены были овсяная солома, окурки папирос в газетной бумаге и спички красного и зеленого цветов.

Не оставалось сомнения в том, что конокрады приезжали к К-вой из слободы. Но, наряду с описанными следами, здесь же были следы и от санок на узких подрезах, запряженных одной лошадью. Конокрады, как видно было по следам, уехали вместе с похищенными лошадьми в противоположную от слободы сторону по проселочной лесной дороге, идущей в уездный город Б.

Надежда Александровна заявила, что по этим следам для преследования конокрадов она отправила людей, и туда же ускакал на своей лошади и [местный] урядник, побывавший на месте кражи до моего прибытия.

Надежда Александровна ожидала, что и я направлюсь по тем же следам, и даже предложила к моим услугам своих лошадей. Но я решил иначе. Я поехал не в ту сторону, куда конокрады увели лошадей, а туда, откуда они приехали на кражу.

Надежда Александровна была удивлена тем обстоятельством, что я воротился назад в слободу, чем были так же удивлены и бывшие на осмотре лица, кроме двух десятских, которых я посвятил в свои планы. Прежде всего мне хотелось найти двор, из которого воры выехали на кражу, а затем уже действовать сообразно с обстоятельствами.

До слободы ехали мы быстро, так как ранее видели, что нужные нам следы шли отсюда. В слободе же мы спешились и, поручив одному из десятских лошадь, я стал с другим осматривать следы.

Я уже сказал, что ширина подрезов на санках конокрадов равнялась длине спички, почему следы от этих санок легко отличались от других следов. Хотя следы от воровских санок и прерывались в некоторых местах – были затерты, затоптаны и тому подобное, но я их вскоре [опять] находил.

Наконец следы эти привели ко двору богатого крестьянина, некоего Б-ко. Они выходили из этого двора. Отсюда же выходил след и других санок на узких подрезах. По следам было видно, что санки по выезде со двора Б-ко уехали в разных направлениях, причем след санок на узких подрезах пошел на деревню Гуриновку.

Во дворе у Б-ко оказались следы стоявших здесь лошадей, рассыпанная овсяная солома и окурки махорки в газетной бумаге. Едва успели мы войти во двор, как из дома Б-ко вышли несколько женщин из семьи Б-ко. Все они подняли страшный крик, протестуя против того, что я вошел в их двор. Из мужчин же никого не было.

Не обращая внимания на крики баб, я приступил к розыску в доме Б-ка, причем на чердаке его в двух мешках нашел новую ценную сбрую на пару лошадей и несколько штук уздечек. На вопросы, чья эта упряжь, когда и кем доставлена сюда, бабы ничего объяснить не сумели и упорно отказывались сказать, где их мужчины.

Между тем близился вечер, и я боялся, что наступающая ночь помешает мне в дальнейших розысках. Конечно, я не ограничился розыском в доме, а произвел его и в других находящихся во дворе постройках. В одном из сараев на сеновале мы наткнулись на спящего человека, оказавшегося впоследствии зятем Б-ко. Когда я разбудил его, он долго не приходил в себя: пьяное лицо его с растерянным взглядом выражало испуг и беспокойство. На вопрос: «Зачем ты здесь?» – он заплетающимся языком от холода и от страха, ответил:

– Я ни при чем. Меня пригласил Григорий.

Я знал, что одного из сыновей Б-ко звали Григорием.

– Где же он? – спросил я у зятя Б-ко.

– Да он же уехал вместе с цыганами, – ответил мне допрашиваемый, но едва он успел произнести это, как в сарай, с криком, [опять] вбежали женщины, причем жена Б-ко, седая костлявая старуха, пронзительным голосом кричала:

– Зачем вы нас срамите, зачем грабите и разоряете?

Мне очень досадно было, что хитрая старуха прервала допрос своего зятя, который с первых же слов начал давать интересные сведения, указывающие на то, что он многое знает о краже лошадей у К-вой.

Хитрая старуха, конечно, не без умысла подняла шум и крик, на который ко двору Б-ко начала собираться толпа праздного люда и мешать делу. Однако я продолжал действовать.

С одним из десятских я отправил зятя Б-ко в волостное правление для содержания его там до моего прибытия. С этим же десятским я передал записку старшине, которого просил установить наблюдение за домом Б-ко, и если кто придет туда, того задержать. Я очень сожалел о том, что в моем распоряжении не было ни одного стражника, а вызывать их от пристава за 40 верст было не так легко. Другого десятского я захватил с собой, и мы вместе с ним отправились по следам санок на узких подрезах, выехавших со двора Б-ко. Мне казалось, что этот след должен иметь связь с кражей.

Не успел я выехать за слободу, как на дворе стало совершенно темно. Тихая погода способствовала сохранению следов, которые я находил, освещая дорогу время от времени фонарем. В верстах в 7–8 от слободы след поворотил на малопроезжую проселочную дорогу, по которой поехал и я. Вскоре невдалеке от дороги я заметил какие-то темные предметы на белом снегу, как бы движущиеся. Я остановился и, прежде чем направиться к этим черным движущимся предметам, с помощью фонаря стал осматривать дорогу. Здесь я опять нашел тот след, по которому ехал. Но здесь мое внимание привлек другой след. Этот след был сделан двумя пешими людьми, обутыми в сапоги, а параллельно с ними шли следы двух больших лошадей, довольно сильно избороздивших копытами глубокий снег. Следы ясно указывали, что сюда проведены две лошади.

Я не ожидал наткнуться на такое важное для меня открытие, и сердце мое учащенно забилось от этой приятной неожиданности. Я пошел по этим следам и скоро наткнулся на двух собак, возившихся здесь над кусками завернутого в паклю мяса. Эти собаки и были предметом, привлекшим мое внимание. Я больше не сомневался в том, что стою на следах конокрадов. Однако следы эти нельзя было назвать горячими, так как со времени кражи прошло не менее 17 часов, а за это время можно было далеко ускакать на таких хороших лошадях, какие были украдены у К-вой.

Вот почему тревожное чувство меня не покидало.

Мы с десятским прошли по следам довольно значительное расстояние по открытому полю, пока не очутились наконец на краю большого оврага, заросшего густым лесом. Следы вели в глубину леса. Когда мы остановились на опушке и стали привязывать лошадь свою к дереву, то она звонко заржала, ощущая, по-видимому, близость других лошадей. Оставив лошадь, мы продолжали идти по следам, спускавшимся на дно оврага. Здесь мы наткнулись на привязанных к деревьям двух лошадей. С первого же взгляда я понял, что их-то я и разыскиваю. Головы лошадей были подняты вверх так, чтобы они не могли ржать. По истоптанному под их ногами снегу и конскому помету видно было, что лошади простояли здесь в продолжение нескольких часов. Возле лошадей никого не было.

Близилась полночь. Отвязав лошадей, мы бережно вывели их на дорогу и, привязав к санкам, ускакали в слободу.

Пока мы ехали, в голове моей роились мысли: удастся ли мне изловить конокрадов и не устроить ли для этого засады в том месте, где я нашел лошадей? Но сделать последнее я не имел физической возможности.

Сдав разысканных лошадей в надежные руки зажиточного крестьянина в слободе, я отправился к Б-ко, захватив с собой сельского старосту и двух десятских. По дороге староста рассказал, что вскоре после моего отъезда к Б-ко явился сын его Григорий, который был схвачен и арестован дежурившими у ворот двора десятскими.

В доме Б-ко я оставался в продолжение всей ночи, расспрашивая находившихся там женщин в отдельности каждую. Показания их были разноречивы, сбивчивы и неправдоподобны. Но все же расспросами было установлено, что накануне кражи утром к Б-ко приезжали какие-то цыгане, три человека на двух санках. Цыгане эти пробыли у него целый день, пьянствовали, а ночью уехали со двора неизвестно куда, оставив мешки с найденной мной, как уже сказано, конской упряжью.

Записав объяснение женщин, я прибыл в волостное правление и вновь приступил к допросу задержанного зятя Б-ко, который со времени его задержания содержался в отдельной камере и не сообщался с другими.

Теперь зять Б-ко был уже трезв, но он казался растерянным, путался в словах и давал сбивчивые показания. Когда же я показал ему найденных лошадей и сказал, что мной уже задержаны также и конокрады, которые рассказали все, то допрашиваемый сильно смутился.

– Теперь братец, говори всю правду, иначе будет плохо.

И Плужник – так звали зятя Б-ко, – рассказал мне все, что знал по этому делу.

Накануне кражи у К-вой, – так начал рассказывать Плужник, – к Б-ко приехали три цыгана. Они вместе с семьей Б-ко целый день пьянствовали и никуда не показывались. А пока цыгане пьянствовали, Плужник по приглашению одного из сыновей Б-ко Григория уехал с ним в лес, прилегающий к хутору К-вой. Лес этот – крестьянский, общественный, и они, чтобы не возбудить подозрения к себе, начали обламывать и подбирать сухие ветки, показывая вид, что собирают дрова. Цель же была ознакомиться с расположением хутора К-вой и находящихся в нем конюшен, которые были видны отсюда как на ладони. Наконец, когда санки были наполнены дровами, они поехали по дорожке, проходившей мимо хутора К-вой. Когда они подъехали к имению, то отсюда выскочила и напала на них злая стая собак.

Григорий сказал Плужнику:

– Собак много и злые. Но мы сумеем заткнуть им горла.

Плужник, уже давно догадавшийся, в чем дело, спросил у Григория:

– Когда же предполагается «дело»?

– Да в эту же ночь, – ответил ему Григорий.

До 10 часов вечера в доме Б-ко происходила веселая попойка, в то время как на дворе падал густой снег. В начале одиннадцатого собрались ехать на «дело», причем условлено было, что от места кражи цыгане сделают след своими лошадьми по большой лесной дороге на город Б-ов, чтобы скрыть следы похищенных лошадей, которых уведет Григорий по другой дороге и скроет их в лесном овраге, где они будут находиться до следующей ночи, «пока не уляжется суета», – [как] говорили цыгане.

Пока воры собирались на кражу, бабы раздобыли где-то для них несколько кусков мяса и старательно забинтовали их паклей. Воры уехали, а Плужник, ввиду опьянения его, был оставлен в доме Б-ко, где, по его словам, еще долго пьянствовал с подгулявшими бабами, а под утро забрался на сеновал и, зарывшись в сено, уснул.

Григорий Б-ко, признавая себя виновным в краже лошадей у К-вой, наотрез отказался выдать своих соучастников-цыган.

– Я их не знаю, – отвечал он и злобно сказал: – Не ищите цыган, не найдете их. Будьте довольны тем, что лошадей нашли. И кой черт надоумил вас ехать не туда, куда лошадей увели, а туда, откуда за ними приехали? Не сделай вы этого, не видать бы вам лошадей как своих ушей.

Разысканных лошадей я вручил по принадлежности. Григория Б-ко заключили в тюрьму, а соучастников кражи – трех цыган – еще долго разыскивали, но безуспешно. Окружный суд, в котором слушалось дело Григория Б-ко, отдал его в исправительные арестантские отделения.