Однажды в сумерки к моей квартире на подводе была доставлена двенадцатилетняя крестьянская девочка, некая Ксения Шахайлова. Она истекала кровью и стонала от боли, а доставившие ее родители заявили мне, что их дочь пасла корову в лесу, где на нее напал, по словам других девочек-пастушек, какой-то парень и растлил ее.

Прежде всего я поспешил отправить пострадавшую в местную земскую больницу, где врач констатировал растление у девочки промежности, оказал ей медицинскую помощь и оставил в больнице на излечение. В этот вечер, ввиду болезненного состояния Шахайловой, я не допрашивал ее, да и врач советовал отложить допрос до утра. А чтобы не терять времени, я приступил к допросу двух других девочек-пастушек, бывших вместе с Шахайловой во время совершенного над ней гнусного преступления.

Девочки рассказали мне, что часа в 4–5 пополудни они вместе с Шахайловой пасли своих коров в лесу в 3–4 верстах от слободы и в таком же расстоянии от железнодорожного разъезда Репки Южной железной дороги. Все они находились невдалеке от проселочной дороги, идущей из слободы О-ны на этом разъезде, сидели на травке, расположившись кружком. Коровы паслись вблизи них. Вдруг из кустов орешника со стороны дороги вышел молодой человек, обутый в лакированные или хорошо вычищенные ваксой сапоги, в черном пиджачном костюме, в фуражке с узеньким околышем, на котором была какая-то бляха или кокарда желтого цвета. Человек был молодой, лет двадцати, белокурый, волосы на голове стрижены коротко, без усов. В руках он держал узелочек в белом носовом платке с синей каймой и черную палочку.

Выйдя из кустов, молодой человек остановился шагах в 10–15 от девочек и стал пристально рассматривать их молча, отчего им стало жутко, и они поднялись. Тогда молодой человек опрометью бросился на них, а они побежали прочь от него. Однако он скоро поймал Шахайлову, повалил ее на землю и стал насиловать, а девочки наблюдали это из кустов орешника, за которыми спрятались.

Минуты через три-четыре молодой человек поднялся и скрылся в кустах. Шахайлова не вставала на ноги, а сидела и плакала. Когда подруги подошли к ней, то у нее весь подол рубахи был окровавлен, и она заявила им, что она идти не может. Они помогли ей встать, взяли ее под руки и хотели отвести ее домой. Однако им не удалось это сделать, так как Шахайлова с каждым шагом шла медленнее, стонала и плакала от боли. Тогда одна из девочек осталась при Шахайловой, а другая погнала коров домой, чтобы сообщить родителям Шахайловой о случившемся.

Страдания потерпевшей девочки и горе родителей ее произвели на меня сильное впечатление и вызвали страстное желание во что бы то ни стало разыскать преступника.

Мне вспомнились слова бывшего моего исправника С., который часто говаривал нам, что чем серьезней преступление, тем менее суетливо должно приступать к делу розыска. Главным образом, нужно хорошенько вдуматься в те данные, которые получены при заявлении о преступлении и проследить умственно каждую нить подозрений, могущего вытекать из первоначальных данных, не брезгуя ни одной из них, а затем, выбрав из них заслуживающую наибольшего вероятия, идти по ней с возможно большей осмотрительностью.

Я задумался над этими руководящими словами и, сосредоточив все внимание свое на приметах преступника – единственной нити к раскрытию преступления, – старался выяснить по ним личность преступника. Но нелегко было сделать это ввиду того, что население слободы О-ны, достигавшее пятнадцати тысяч душ, насчитывало в себе чуть ли не сотни молодых людей, имевших сходство с приметами преступника.

В деле краж, разбоя и грабежей обыкновенно приходится сосредотачивать внимание на порочном элементе, оставляя в стороне благонадежных лиц. В данном же преступлении можно было подозревать всех и каждого. Мне было очень досадно, что ночь мешает осмотреть место преступления. Время было осеннее, но на дворе стояла сухая погода, дававшая полную возможность сделать осмотр в лесу.

Проведя бессонную ночь в бесплодных мечтаниях, я рано утром уже был в больнице, чтобы допросить потерпевшую. Она уже несколько оправилась и рассказала мне то же, что и ее подруги, добавив лишь, что когда она пыталась закричать, то навалившийся на нее преступник пригрозил зарезать ее, показав ей при этом два ножа. Ножи были складные, небольшого размера, один из них с черным, другой с белым черенком.

Признаюсь, мне показалось тогда, что девочка бредит или просто ей со страха померещилось, что у преступника было два ножа, так как кто же носит в карманах по два ножа? Тем не менее я точно записал в протокол показание потерпевшей. Особенное внимание я обратил на бляху или кокарду на фуражке преступника, но ни потерпевшая, ни другие девочки описать ее не могли. Тогда я стал рисовать на бумаге и показывать потерпевшей разные значки служащих в разных учреждениях лиц, но она находила их не похожими на значок, который был на фуражке преступника.

Вдруг меня осенила мысль о ратниках ополчения, отбывавших в это время учебный сбор в губернском городе Х. Я нарисовал ополченский знак в натуральную величину. Шахайлова при первом взгляде на него признала его точно таким, какой был на фуражке преступника.

После этого мне стало ясно, где искать преступника, и это было тем вероятнее, что как день преступления, так и канун его были праздники, на которые совершивший преступление молодой человек был, вероятно, отпущен начальством домой. Возвращаясь в город Х., он должен был идти из слободы О-ны или же другого какого окрестного селения на разъезд Репки, чтобы уехать отсюда в Х. с поездом. Тут-то он наткнулся на девочек-пастушек и совершил преступление.

Придя к такому заключению, я немедленно отправился на разъезд Репки, где от сторожей узнал, что вчера с поездом, отходящим на город Х. в шесть часов вечера, действительно уехал какой-то молодой человек с ополченским знаком на фуражке, приметы которого, по описанию сторожей, были сходны с приметами преступника. К несчастью, поезд отходил на город Х. только вечером, и я в ожидании его сильно томился.

В Х. я приехал сумерками и, пока разыскал казармы ополчения, уже было более 9 часов вечера. Дневальный у ворот заявил мне, что ополченцы уже улеглись спать и доступ в казарму посторонним лицам без разрешения ротного командира не разрешается. От того же солдата я узнал, что завтра все ополчение за истечением установленного для учебного сбора срока будет распущено по домам. Последнее обстоятельство страшно обеспокоило меня.

Вызвав фельдфебеля, я сказал ему, что имею важное дело к ротному командиру, которое будет касаться и его, фельдфебеля, почему ему необходимо сейчас же ехать вместе со мной к ротному. Фельдфебель согласился не сразу, но наконец я его уломал, и мы поехали к ротному прапорщику Лебедеву, квартира которого была в отдаленной от центра части города. Ротный принял меня очень любезно, выслушал мою просьбу внимательно и тут же приказал фельдфебелю допустить меня в казармы для задержания заподозренного ополченца и вообще выполнить все законные требования мои.

Я поблагодарил господина Лебедева за содействие и просил снабдить меня запиской о принятии под арест на гауптвахту того ополченца, который будет мной арестован. Время было за полночь, я торопился и, благодаря поспешности, забыл подробно назвать себя прапорщику.

Было три часа пополуночи, когда я в сопровождении фельдфебеля вошел в казарму ополченцев. В казарме, слабо освещаемой притушенными на половину керосиновыми лампами, все спали, за исключением дневального.

Кровати длинными рядами тянулись вдоль стен и на них богатырским сном спали молодые люди. Прежде чем приступить к осмотру спавших ополченцев, я расспросил фельдфебеля, кто именно из них был увольняем на праздники в слободу О-ны, но оказалось, что, ввиду предстоящего роспуска, официального отпуска никому из ополченцев в минувшие праздники разрешено не было. Но дневальный – ополченец из крестьян слободы О-ны – вспомнил, что отпуском в слободу на праздник воспользовался некий Мазепа с разрешения унтер-офицера негласным образом.

Тогда мы направились к кровати Мазепы, спавшего крепким сном. Мы при свете фонаря начали рассматривать его. Лицо Мазепы было такое же, каким описывали его девочки. Тут же около Мазепы на подоконнике лежала краюха деревенского пшеничного хлеба, завязанная в белый платочек с синей каймой, а на исподнем белье, в котором был одет Мазепа, были слабозаметные следы замытой водой крови. В кармане же шаровар его, лежащих тут же, оказалось два перочинных складных ножа с черным и белым черенками.

Разбуженный затем Мазепа, не отрицая того обстоятельства, что в минувшие праздники был отпущен в слободу О-ны, объяснил, что, проходя лесом, никаких девочек не видел и насилия ни над кем не совершал. На вопрос о ножах Мазепа ответил, что один из них принадлежит ему, а другой взводному унтер-офицеру, который, разрешая ему негласный отпуск в слободу О-ны и зная, что отец Мазепы имеет слесарно-кузнечную мастерскую, дал ему свой нож, чтобы отточить его.

Показание это подтвердилось, но, разумеется, Мазепа был мною арестован и при содействии двух солдатиков доставлен в управление воинского начальника на гауптвахту уже на рассвете. Я знал содержание записки прапорщика Лебедева, в которой говорилось «содержать Мазепу до распоряжения». О том же, кем и по какому поводу Мазепа был арестован, ничего сказано в записке не было, и я боялся, что воинский начальник, ввиду роспуска ополченцев, наступающего после 12 часов дня, мог освободить Мазепу. Между тем у меня оставалось всего лишь 2–3 часа времени, и я не мог успеть заручиться содействием городской полиции для задержания Мазепы по освобождении его из военной гауптвахты. Тем более что у меня не были оформлены данные для задержания Мазепы и даже не запротоколировано ни одного из вышеприведенных обстоятельств и не донесено своему приставу, судебному следователю и товарищу прокурора.

Словом, я до сих пор никаких требуемых законом формальностей не соблюдал. Чтобы выйти из этого затруднительного положения, я решил немедленно отправиться к местному участковому судебному следователю, доложить ему обо всем происшедшем и просить у него дальнейших указаний.

Он принял меня очень радушно и, выслушав мой доклад о происшествии, поручил подробно записать его в своем показании, данном мной ему, а затем дал отношение на имя воинского начальника о передаче задержанного Мазепы в ведение его, следователя.

Когда я подходил к управлению воинского начальника, навстречу мне выбежал прапорщик Лебедев и просил скорее идти к воинскому начальнику, чтобы объяснить подробности по делу задержания Мазепы, так как из-за этого у него вышла неприятность. Воинский начальник, строгий полковник, с криком набросился на меня:

– По какому праву вы требовали задержать Мазепу?

Но когда я предъявил отношение следователя, у нас все пошло по-хорошему.

Мазепа был передан в ведение гражданских властей, и я его предъявлял впоследствии как потерпевшей Шахайловой, так и бывшим с нею в лесу двум девочкам, и все они признали в Мазепе того самого человека, который совершил насилие над Шахайловой.

Дело о Мазепе слушалось в Х-ском окружном суде с участием присяжных заседателей. Перед судом в числе других вещественных доказательств демонстрировались два карманных складных ножа. Ножи эти для подсудимого были роковыми, так как являлись неопровержимыми доказательствами его вины.

А между тем первоначальное показание Шахайловой относительно двух бывших в руках преступника ножей породило в душе моей сомнение в правдивости ее показаний в этом отношении…

Мазепу сослали в каторжные работы на восемь лет.