Глава четвертая

В губернском городе Кротков не имел ни родни, ни знакомых и, подъезжая к Казани, не мог даже предположить, где будет жить, но уверенно надеялся, что удача как не оставляла его до сей поры, так не оставит и впредь, и всегда явится случай, чтобы прийти ему на выручку.

На городской заставе на пути саней встал солдат, а к Кроткову подошёл прапорщик и протянул руку за паспортом.

– Откуда изволили прибыть? – осведомился он, оценивающе оглядывая Степана. – Где намерены остановиться?

– Из Синбирска. А остановиться не имею где, наверно, в гостинице.

Прапорщик с паспортом ушёл в будку, записал приезжего и, подойдя к саням, сказал:

– Ежели, господин Кротков, вы желаете жить весело и шумно, то поезжайте в гостиницу.

– Разве есть другое место, где можно остановиться? – заинтересовался Кротков.

– Как не быть? От моей сестры, вдовы подпоручика Мидонова, на днях съехал постоялец. У нее свой дом близ крепости, она может предоставить вашему благородию две комнаты. Сейчас всё в Казани стало дорого: и продукты, и квартиры из-за пугачёвского безурядья возросли в цене, но она держит прежнюю цену, лишь бы жилец был нешумный и не водил к себе пассий.

– Я как раз такой и есть жилец! – ухватился за предложение Кротков. – Говори, как туда ехать?

Дом подпоручицы Мидоновой и впрямь находился подле крепостной стены. Это была одноэтажная изба на подклети, с тесовой крышей и обшитыми дранью стенами, окружённая дощатым забором, в коем выделялись выкрашенные свежей охрой ворота. Кротков вылез из саней, скинул с плеч тулуп и заглянул в прорезь воротной створы. Толстая баба, стоя на крыльце, вытрясала лисий салоп, рядом с ней тщедушный мужик держал на руках раздетого ребёнка, который верещал изо всех сил и сучил ножонками. Баба швырнула салоп на перила крыльца и заорала:

– Я тебя отучу уросить! Взял себе норов чуть что орать благим матом! Сунь его, Прошка, в снег, он живо умолкнет!

Кротков подивился тому, как родители воспитывают своё чадо, и застучал кулаками по воротам.

– Кого надо? – крикнула баба, а мужик с ребёнком забежал в сени.

– Я к подпоручице Мидоновой! – громко произнёс Кротков. – Послан к ней её братом, что на городской заставе прапорщик.

– Дерни за верёвочку и заходи, – сказала баба и, прихватив салоп, ушла в дом.

Хозяйка дома встретила Кроткова благосклонно. Это была дама в предосеннем возрасте, весьма округлых форм, очень живая и неугомонная. Она осыпала Степана градом вопросов и осталась довольна его ответами. Без долгих слов сошлись на том, что жилец будет иметь полный пансион с оплатой пяти рублей в месяц. Мидонова показала комнаты: одна являлась спальней, в другой можно было проводить часы досуга, сидя в кресле и взирая на обветшавший угол крепостной стены. Сысоя поместили в людской, с семьёй крепостных, единственным говорящим имуществом бойкой подпоручицы.

Скоро Кроткову в его гостиную комнату был подан обед из трёх блюд: наваристые щи с большим куском мяса на мозговой косточке, каша (опять же с мясом) и яблочный компот. Степан не торопясь отобедал, затем решил испытать мягкость постели, лёг на кровать и, утомлённый дорогой, крепко уснул.

Вечером госпожа Мидонова пригласила Кроткова к себе на чашку чая.

«Эге! – смекнул Степан. – Знать, она не так уж и бедна, раз завела у себя обычай баловаться редким и дорогим питьём». Его догадка была верной: бойкая подпоручица среди немалой части казанцев, состоявшей из мелких чиновников и дворян, выслужившихся из солдат, пользовалась большим успехом как прозорливая ворожея и удачливая сваха, а её дом был столицей мирка служивых людей, с которого Мидонова собирала необременительную дань, как пчела с медоносного поля.

В гостиной, изобильно украшенной занавесочками и вышивками, кроме хозяйки, за столом сидел капитан Порфирий Игнатьевич Лаптев в пехотном мундире, явный вздыхатель госпожи Мидоновой, ветеран Семилетней войны, ещё не оставивший надежд обрести своё семейное счастье в объятиях весёлой вдовы. Кротков и Лаптев были представлены друг другу, хозяйка разлила по чашкам чай. Некоторое время в комнате слышались только лёгкие постукивания чашек о блюдца, вкусное прихлебывание и довольные вздохи, затем Порфирий Игнатьевич осведомился у Кроткова, где тот изволит служить.

– В гвардии Преображенского полку, – ответил Степан, сразу угадав в капитане свирепого и беспощадного служаку. – Сейчас в отпуску по болезни.

– Так, понятно, – промолвил Порфирий Игнатьевич. – А в Казань, стало быть, прибыли схорониться от злодейского самозванца?

– Сейчас всем помещикам неуютно стало жить в своих усадьбах, – сказал Степан.

– Зря вы сюда приехали, – покачал головой Лаптев. – Ехали бы лучше в Москву. У нас из Казани не только помещики разбежались. Сам губернатор невесть куда сгинул, говорят, он в Кокшайск убежал. Вот сколько страху нагнал на генерала Бранта казак Пугачёв!

– В Синбирске то же самое было, – ответствовал Кротков, весьма удручённый известием, что попал из огня да в полымя. – Дворяне почти поголовно бежали в Москву, а я – сюда, посчитав, что раз здесь губернатор, то и власть крепка и надёжна.

– Губернатор, к несчастью, болен, – вздохнула Мидонова. – Очень милый старичок, я была ему представлена, так он, неловко сказать, столь прекрепко чмокнул мне ручку, что синяк проявился…

– Что же теперь делать? – заволновался Кротков. – Раз нет губернатора, значит, город некому защитить?

– Господа, не изволите выкушать ещё по чашке чаю? – предложила Мидонова, слегка раздосадованная тем, что Степан её перебил.

– Выкушаю, со сладчайшим удовольствием! – провозгласил Лаптев и оборотился к Кроткову: – Забудьте, Степан Егориевич, о губернаторе, забудьте и не вспоминайте! В Казань, слава богу, явился её спаситель, генерал-аншеф Бибиков, назначенный главнокомандующим войск, действующих против бунтовщиков.

– Я в Казани большой воинской силы не увидел, – сказал Кротков.

– А её и нет. Бибиков приехал с несколькими офицерами, но слышно, за ним идёт несметная сила: гренадёры и гусары. Эти солдаты войну знают, против них и пруссаки не устояли, а мужицкие толпы они разгонят одним криком.

– Порфирий Игнатьевич командовал гренадёрской ротой, – нежно проворковала Мидонова, пододвигая к Лаптеву вазочку с ежевичным вареньем.

– Мне за службу приходилось побывать во всяких переделках, – приосанившись, доложил капитан. – Если те, что придут за Бибиковым, такие же молодцы, какие у меня были, то никому мало не покажется: ни мужикам, ни помещикам.

– Что это ты такое говоришь, Порфирий Игнатьевич? – удивилась подпоручица. – Они что, на дворян кинутся?

– Солдат на уме всегда имеет три задумки: выжить в бою, убить врага и разжиться – вестимо, золотом. В чистом поле солдат воюет с прохладцей, а если за врагом виднеется городок, где можно будет пустить на ветер пух-перо из перин и подушек, то у солдата сразу прибавляется и удали, и силы.

– Ужели гренадёры такие озорники? – спросила Мидонова. – Зачем им пух-перо?

Глаза старого пехотинца сверкнули молодым задором, он мигнул усом и усмехнулся:

– Немцы надеялись сберечь свои талеры в подушках да перинах, но наш солдат догадлив, мигом раскусил, где надо искать золото.

– Вот, значит, как! – оживился Кротков. – Не думал, что немцы такие дурни! Но от гренадёров и нашим помещикам не поздоровится, солдаты мимо денег не пройдут. Да и злодеи за тем же громят усадьбы.

– В бунте пойдут прахом многие имения, – задумчиво произнёс Лаптев. – Кто-то потеряет всё, а кто-то обогатится. Только одна есть этому помеха.

– Какая же помеха? – встрепенулся Кротков.

– В Пруссии у каждого мужика в избе можно найти серебро и даже золото, а у нас в большом ходу лишь медные деньги. Сколько может солдат носить на себе меди? Не больше десяти фунтов – а это всего четыре рубля.

– Наш солдат и пуд легко будет носить, – сказал Кротков, понемногу начиная догадываться, что Лаптев случайно открыл ему опасность, которая может угрожать его намерению завладеть богатством.

– С пудом меди он долго не проживёт, – резонно заметил капитан. – Любой мужик его так дубинкой зашибёт, что он не успеет увернуться. И цена медному пуду – всего шестнадцать рублей.

– Да, это не клад, – согласился Кротков. – Даже если этой меди рогожный куль.

– Медные деньги, Степан Егориевич, наша казна хранит в бочках, по шесть пудов в каждом бочонке.

– А я такого и не ведала! – простодушно удивилась подпоручица.

– И бочки те дубовые, – продолжил капитан. – Каждый солдат для того и воюет, что у него перед глазами всегда бочонок, но не с медью, а с золотом.

– Зачем солдату столько богатства? – возразил Степан. – Сегодня он жив, а завтра его нет. Ему и рубля хватит, чтобы обожраться в кружале винищем.

– Солдат, как и всякий человек, живёт надеждой на счастье, – сказал капитан. – А бедняк счастлив не бывает. Картёжник ищет своё счастье в игре, а солдат – в бою. Это может понять только тот, кто побывал в штыковой атаке.

Он снисходительно посмотрел на Кроткова, и в этом взгляде прочитывалось: не знаешь ты, гвардейский выкормыш, войны, потёрся близ царских хором в караулах, а я четверть века тянул лямку армейской службы, от солдата до капитана. Презрение бывалого воина царапнуло Степана за душу, он смутился и насупился.

Перемену в настроении гостей заметила хозяйка, и у неё сразу же нашлось то, чем можно было их развеселить. На столе появилась колода карт, и Мидонова обратилась к капитану:

– На что погадать, Порфирий Игнатьевич?

– Поздно мне искать своё счастье, а вот молодому человеку узнать про это как раз. Я, если позволите, выкурю свою трубочку.

– Будьте любезны, Порфирий Игнатьевич, курите… Ну-с, Степан Егориевич, вы, конечно, желаете узнать, верна ли вам ваша пассия?

– Пока я не мечтаю найти своё счастье в женщинах, – ответил Кротков. – Они ветрены, ненадежны и не могут представлять собой опору в жизни.

– Вот как! – слегка обиделась Мидонова. – И в чем вы видите себе опору?

– Известно в чём. В богатстве, – снисходительно промолвил Кротков. – Разве не так?

– А вы, Степан Егориевич, умны не по летам, – хозяйка перетасовала карты. – Что ж, поглядим, какое счастье присуседится к трефовому королю.

Кротков с волнением глядел, как она разложила карты на три столбца, и, мучаясь нетерпением, сказал:

– Прошлого и настоящего мне не надо, давайте раскроем, что будет.

– Это против правил! – удивилась Мидонова. – Но будь по-вашему.

Она открыла карту, и Степан вздрогнул: это был король пик.

– Судьба приготовила вам встречу с властным человеком, – произнесла подпоручица. – И сия встреча круто изменит вашу жизнь…

– И это всё? – поторопил Степан гадалку.

– Бубновый туз уверяет, что на вас свалятся большие деньги. Но ими нужно распорядиться с умом, поскольку сразу объявятся охотники завладеть богатством.

– А что ещё за карта рядом? – разгорячённо спросил Степан. – Я хочу знать всё.

– Это дама треф. К вам, Степан Егориевич, она определённо теснится, – жеманно вымолвила подпоручица, указывая мизинцем на трефовую красотку, которая пухленькими губами и сдвинутыми к переносице бровями весьма смахивала на хозяйку дома.

– Пущай теснится, моего богатства ей не видать, – неосторожно буркнул Кротков, на что Мидонова опять слегка обиделась и, смешивая карты, сказала:

– Разве, Степан Егориевич, вы не пожалуете того, кто нагадал вам богатство, хотя бы какой-то его малостью?

– Долго ждать придётся. Ужели я начну трясти своим кладом по сторонам, как только его обрету?

Мидонова удивлённо на него взглянула и заливисто расхохоталась.

– Экий вы, однако, забавник, Степан Егориевич! Карты много чего обещают, да мало что делают. И всему виной сами люди: они начинают торопить своё счастье, а оно, как перепелка, из-под ног – фрр! И нет его!

– Я своё счастье торопить не буду, но и мимо не пропущу! – проговорил Кротков с такой мрачной серьёзностью, что подпоручица поторопилась собрать карты со стола и спрятала их в шкафчик.

Лаптев покуривал свою трубочку, прислушивался к разговору и усмехался. Мидонова тем временем обнаружила, что чайник остыл, и кликнула горничную девку, чтобы та подала свежего кипятку.

– Куда это вы, Степан Егориевич? – забеспокоилась она, когда Кротков поднялся со стула. – Испейте чашечку на сон грядущий.

– Извините покорно, – пробормотал он и вышел из зала в коридор, где, притулившись к стенке, его поджидал Сысой.

– У тебя всё ладно? – спросил Кротков.

– Когда, барин, домой явимся? – хрипло проговорил гайдук. – Все добрые люди живут по своим домам, а мы блукаем то здесь, то там, и не найдём себе места.

– Ты что, дурак, смерти моей ищешь? – вскинулся Кротков. – Захотел увидеть своего господина повешенным на воротах? Не думал я, Сысой, что ты мой ненавистник!

Из глаз Сысоя брызнули слёзы, он бухнулся на колени и, обхватив господина за ноги, заскулил:

– Как я могу желать тебе, господин, худа? У меня и в мыслях такого не было, а в усадьбу мне надо на свадьбу дочери!

Кротков схватил Сысоя за воротник и приподнял с пола.

– Утри рожу и не хнычь! Добро, поезжай и скажи Корнею, что я жалую молодых коровой, двумя ярками, вином и закусками на свадебный пир. Здесь, в Казани, ты мне не нужен. А теперь ступай за мной.

В комнате Кротков открыл сундук и вынул кошель с медными деньгами. Взвесил его на руке.

«А ведь капитан прав: медные деньги тяжелы, как камни, с ними только топиться».

Он сложил в две стопки двенадцать пятаков.

– Это подаришь от меня молодым. Приглядывай, чтобы они тебе карман не прорвали.

– Я найду им место! – обрадовался Сысой и живо сгрёб пятаки в полу армяка. – Я их так увяжу, что не звякнут!

Заперев за Сысоем дверь, Кротков подошёл к столу и высыпал на него из кошеля оставшиеся пятаки. Сел на стул и уставился немигающим взглядом на красноватые кругляши меди. «Каждым из них человека убить можно, – подумал Степан. – Вот будет беда, если мне достанется медный клад! На рубль идёт два с половиной фунта меди, а сколько её пойдет на тысячу рублей? А на сто тысяч? А на миллион? Это невозможно даже себе представить! Пугачёв не дурак: если он побежит, то вперёд всего бросит медные деньги, а золото, бриллианты прихватит с собой. Мне надо от анпиратора не меньше ста тысяч рублей, а это тысяча бочек медных денег! Найду я их, а где спрятать такую прорву бочек? Не успею звякнуть у себя в усадьбе пятаком о пятак, как Парамон Ильич услышит и набежит на меня, прихватив своего приятеля исправника Платона Фомича, а за ними следом и воевода примчится, и свою племянницу в тороках привезёт, мне в жёны».

Кротков мысленно представил, как на него со всех сторон навалятся охотники до его клада, и ему стало трудно дышать. Наконец-то до него стало доходить, что истинная погоня за кладом гораздо более опасное занятие, чем прогулка по летнему лесу за цветком папоротника. Чего только стоят возы медных денег, которые Пугачёв притащит за собой к месту, где задумает устроить захоронку! Их надо будет взять, а одна бочка пятаков потянет не меньше чем на шесть пудов!

Обессиленный тревожными думами, Степан снял сапоги, задул свечу и лёг на кровать. Последнее, что ему привиделось перед тем, как погрузиться в сон, был король пик, красномордый мужик, хитро поблескивающий из-под короны блестящими чёрными глазами.

Капитан Лаптев бывал в доме подпоручицы не менее двух раз в неделю, и от него Кротков узнавал обо всём, что происходит в городе. С приездом Бибикова Казань ожила, в неё стали возвращаться дворяне, явился и губернатор Брант, отсиживавшийся, вопреки слухам, не в Кокшайске, а в Козьмодемьянске. Казань стала оживленным местом, дворяне разъезжали и расхаживали по главной улице и много шумели, призывая друг друга ополчиться против самозванца. Отчасти эти шумства возникали не по благородному порыву, а по наущению Бибикова, который устраивал молебны, звонил в колокола и произносил зажигательные речи против Пугачёва, чьи разъезды уже стали появляться в нескольких десятках вёрст от Казани. Довольно скоро воодушевление дворян вскипело до того, что они решили составить ополчение, выставив одного ратника на каждые двести ревизских душ. Бибикову эта затейка показалась соблазнительной, он за неё ухватился и, с помощью Державина составив помпезное обращение к государыне, отправил его в столицу. Казань зашумела с новой силой, все ждали, каков будет ответ, и очень гордились своим великодушием и самоотверженностью.

Кротков от этих безумств держался в стороне, но ко всему присматривался и прислушивался, когда выходил из дома в церковь или на прогулку. На улицах стало много людей с оружием. Кроме солдат и гусар, по городу браво расхаживали дворяне, многие уже в почтенном возрасте, в мундирах времён Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, опоясанные саблями и палашами. Кротков опасался их воинственного вида и обходил стороной места, где они собирались и устраивали шумства с великой похвальбой истребить злодея самозванца не позже начала весны.

Однажды Кротков зазевался посредине улицы, и на него чуть не наехали сани, в которых сидел генерал-аншеф Бибиков, сопровождаемый несколькими гвардейскими офицерами на конях. Среди них был вернувшийся из поездки Державин. Кучер, привстав с козел, попридержал коней и так страшно гаркнул на Кроткова, что тот, обретя вдруг резвость, скакнул в сугроб и в нём спрятался от Гаврилы Романовича, которого стал с последней встречи сильно опасаться. Уж очень был прям Державин и мог Кроткова перед Бибиковым, который был крут на расправу, выдать одним словом.

С этого случая он засел в своей комнате, но после Крещения к нему явился Лаптев. Капитан был облачен в армейский мундир, поскрипывал ботфортами, и на его лице была написана важная строгость.

– Вы ещё не собрались? – удивлённо вопросил Лаптев.

– Куда же мне торопиться?

– Как куда? Все дворяне сегодня должны быть в благородном собрании, – сказал Лаптев. – Слышно, пришёл рескрипт императрицы, и его нам огласят.

– Я же не казанский дворянин, а синбирский, и мне в вашем собрании делать нечего.

– Будет вилять, Степан Егориевич, – надвинулся на Степана капитан. – Вы российский дворянин, а где усадьба – значения не имеет.

Лаптев ушёл на половину Мидоновой, и Кротков, почесав затылок, стал одеваться. «Надо мне спрятаться за спинами, – думал он. – Державин будет впереди, возле начальства, и меня не увидит».

На улице сгущались вечерние сумерки, сырыми хлопьями шёл снег, возле большого каменного дома благородного собрания было светло: горели костры, а крыльцо освещали немалой величины сальные плошки. Улица была заставлена санями собравшихся со всего города дворян, которые толпились возле крыльца, ожидая своей очереди войти в дом.

Кротков и Лаптев выбрались из саней и, отрясая с шуб снег, пошли к крыльцу, к которому подъехали сани, запряжённые шестернёй. Из них появился встреченный громкими криками радости генерал-аншеф Бибиков. Кротков схоронился за широкоплечего и громоздкого в своей шубе капитана и высмотрел, что Державина среди офицеров свиты командующего не было. «У Гаврилы Романовича вечно ноги зудятся, – с облегчением подумал Кротков. – Умчался, поди, в какую-нибудь провинцию, учить мужиков уму-разуму».

Толпа с улицы мало-помалу стала втягиваться в дом, вошли в него и Лаптев с Кротковым, а затем через обширные сени попали в просторный зал, где в шубах, выдыхая клубы пара, перетаптывались и пошумливали более двух сотен дворян, а перед ними на возвышении стоял их предводитель, баснословно богатый помещик Макаров. Вдруг по собранию прошелестело: «Идёт!» Дворяне, раздвинувшись в сторону, образовали неширокий промежуток, и по нему бойко прокатился Бибиков, следом широко шагал генерал, которого, судя по вопрошающим шепоткам, в Казани не знали. Поднявшись на возвышение, они встали рядом с предводителем, и Бибиков громогласно произнёс:

– Представляю казанскому дворянству назначенного повелением государыни Екатерины Алексеевны начальником Казанской и Оренбургской следственных комиссий генерал-майора Павла Сергеевича Потёмкина.

В зале запереглядывались и заперешёптывались: всех заинтересовало, из тех ли он Потёмкиных, что и согреватель государыниной постели одноглазый Григорий. Вскоре до Кроткова донеслось, что из тех, троюродный брат фаворита.

Затем Бибиков взял поданный ему офицером свиты большой лист бумаги и потряс им перед собравшимися в зале:

– Се рескрипт всемилостивейшей нашей государыни императрицы Екатерины Алексеевны казанскому дворянству!

Собрание благоговейно затихло, готовясь с трепетом вслушиваться в каждое слово, истекшее из уст богоподобной Фелицы, но впереди Кроткова вдруг кто-то явственно произнёс:

– Сейчас достанется на орехи нашему немцу…

Губернатора Бранта в Казани не любили, посему нарушителя тишины не одёрнули и зашептались:

– Наш губернатор не генерал, а баба, Пугачёв был у него в руках, а он его упустил…

– Бросил город и шмыгнул в Козьмодемьянск, там запил горькую…

В зале зашикали, и Бибиков приступил к оглашению рескрипта. Его содержательная часть оказалась невелика, но была опутана такими непроходимыми зарослями цветистого пустословия, сопряжёнными с архаичной сложностью грамматических конструкций, что читать послание явилось делом трудным. Понять же его было вообще невозможно, за исключением той фразы, которую Бибиков выделил криком, затем сделал паузу, достал платок, отёр мокрое от слёз лицо и прокричал вновь:

– Государыня объявляет, что считает себя казанской помещицей и просит причислить к благородному собранию!

Когда до казанских помещиков наконец-то дошло, что государыня возжелала стать им ровней, ликованию не было пределов. Дворяне, казалось, от радости потеряли рассудок: стали обниматься, слюнявить друг друга поцелуями, источать слёзы восторга. Стоявшие близ возвышения приступили к Бибикову и вздумали его качать, но офицеры свиты отстояли генерала. Бранта при этом весьма крепко толкнули, и его увели, поддерживая под руки, губернаторские адъютанты.

Кротков с недоумением оглядывался вокруг, не понимая причины столь бурного веселья, когда его облапил грузный помещик и прижался к его лицу жёсткой бородой:

– Воссияло над Казанью державное солнце!

– Какое ещё, чёрт побери, солнце? – вскричал Кротков, пытаясь освободиться от крепких объятий.

– Государыня восхотела стать казанской помещицей!

– А мне какое до этого дела! – взмолился Кротков. – Отпусти меня, я синбирский помещик.

Лаптев с усмешкой наблюдал за Кротковым, но на выручку ему не спешил. Наконец помещик освободил Степана из своих объятий, напоследок расцеловав его в обе щеки.

– Это была дурная с вашей стороны выдумка, Порфирий Игнатьевич, позвать меня в этот сумасшедший дом, – сказал он, стирая поцелуйную мокроту с лица енотовой шапкой.

– Вы пережили только начало события, – хладнокровно ответил капитан. – За сим последует продолжение.

Бибиков снисходительно поглядывал на расходившихся от радости дворян, он был доволен, что его затея возбудить в них рвение к защите от шаек самозванца увенчалась успехом. Со всех сторон до него доносились выкрики наиболее ретивых в усердии помещиков:

– Даю двадцать рекрутов!

– Я жертвую деньгами, тысячу рублей!

– Отдаю тридцать коней!

– Даю пятнадцать рекрутов!

Однако мало-помалу все выкричались, переобнимались и перецеловались, и предводитель Макаров смог объявить:

– Составлено верноподданнейшее письмо казанских дворян к нашей всемилостливейшей государыне! – Он потряс над головой листом бумаги. Это утихомирило помещиков, и они обратились в слух.

«Всеавгустейшая государыня, премудрая и непобедимая императрица!

Дрожайшее нам и потомкам нашим драгоценное слово, сей приятный и для позднейшего рода казанского дворянства фимиам, сей глас радости, вечной славы нашей и вечного нашего веселия, в высочайшем вашего императорского величества к нам благоволения слыша, кто бы не получил из нас восторга в душу свою? А потому, если бы теперь кто из нас не радовался, тот бы поистине худо изъявил усердие своё отечеству и вашему императорскому величеству, даянием некоторой части имения своего на составление корпуса нашего…»

После столь возвышенного вступления, произнесённого Макаровым прерывающимся от волнения голосом, в зале воцарилось гробовое молчание. Дворяне были ошарашены велеречивым красноречием своего предводителя, который до сего случая ни разу не блистал перед ними в роли Цицерона и всегда бывал немногословен и сдержан. И только Кротков, живший среди петербургских пиитов, сразу увидел в речи Макарова руку уже начавшего погромыхивать грозовыми ямбами Державина.

«…Кроме неописанные вашего императорского величества к нам милости, достойны ли и дворяне похвалы особливой, что они хотят защищать своё отечество? Они суть его, они подпора престола царского. Пепел предков наших вопиет к нам и зовёт на поражение самозванца. Глас потомства уже укоряет нас, что в век преславной и великой Екатерины могло возникнуть зло сие; кровь братьев наших, ещё дымящаяся, устремляет нас на истребление злодея. Что же мы медлили? Чего давно недоставало нам, дабы совокупно поставить грудь свою противу хищника? Ежели душа у дворянина есть, то всё у него есть к ополчению. Чего же недоставало? Не усердия ли нашего? Нет! Мы давно горели им, мы давно собиралися и хотели пренебречь жизнь свою; а теперь по милости вашего императорского величества есть у нас согласитель мыслей наших. Руководством его составился у нас корпус… Ведь сколь ни жарко рвение сердец наших, однако слабы бы были силы наши на истребление гнусного врага нашего, если б ваше императорское величество не ускорили войсками своими в защищение наше, а паче всего присылкою к нам его высокопревосходительства Александра Ильича Бибикова…»

Услышав своё имя, Бибиков развернул плечи, как крылья для полёта, встопорщился, а казанское дворянство уставилось на генерала, прозревая в нём своего героя. В какой-то миг показалось, что все кинутся к нему и примутся его качать и славословить, но предводитель Макаров не дал этому совершиться. Его голос, до этого подрагивавший от волнения, окреп и приобрёл звонкую силу.

«…Что ты с нами делаешь? В трёх частях света владычества имеющая, славимая в концах земных, честь царей, украшение корон, из благолепия величества своего, из сияния славы своея, снисходишь и именуешься казанскою помещицей!.. Признаем тебя своею помещицей, принимаем тебя в своё сотоварищество! Когда угодно тебе, равняем тебя с собою. Но за сие ходатайствуй и ты у престола твоего. Мы более на тебя, нежели на себя, надеемся!»

После оглашения письма государыне желающими принять участие в ополчении стали все. Единодушие в ненависти к взбунтовавшимся рабам сплотило дворянство, и в России, пожалуй, не нашлось ни одного дворянина, кто бы не возмутился тем, что крепостные, то есть его говорящее имущество, восхотели воли и равных прав с хозяином. Помещикам было невдомёк, что народное правосознание считало их захватчиками, а крепостное право – игом и никогда не признавало справедливым крепостное рабство, особенно после того, как дворяне получили освобождение от обязательной службы. Вот и явился Пугачёв и взял под себя мужицкую силу, и разгулялась крестьянская вольница, и дрогнула мать сыра земля, и застонала вся Россия!

Весной в Казань пришло известие, что Пугачёв разгромлен под Татищевой слободой, Оренбург освобождён от осады, и самозванец с кучкой своих самых отпетых приверженцев пустился в бегство, и по пятам за ним следует подполковник Михельсон. В городе начались торжества и ликования, звонили колокола, служили молебны, дворяне уже считали себя победителями, но огонь пугачёвщины не был потушен. Стоило только «мужицкому анпиратору» где-нибудь появиться, как пламя бунта вспыхивало до небес и бушевало с невиданной мощью. Довольно скоро Пугачёв набрал ещё большую, чем прежде, силу, и 10 июля 1774 года, окружённый толпами крестьян, горнозаводских рабочих, казаков и башкир, подошёл к Казани. У дурной новости быстрые ноги, и на следующее утро всем казанцам стало известно, что ополченцы полковника Толстого разгромлены, сам он убит, а Пугачёв встал со своим войском за Сибирской заставой на Арском поле.

Кротков вполне мог бы и продремать это событие, но уже на рассвете в доме Мидоновой качалась суматоха. Услышав доносившийся в его комнату шум, Степан вышел в коридор и едва не столкнулся с хозяйкой, которая несла, прижимая к груди, стопу посеребренных медных тарелок.

– Беда, Степан Егориевич! Посмеивались над Пугачёвым, а он со своими разбойниками явился в Казань. А мы, после смерти Бибикова, остались без защиты. Губернатор на ладан дышит, и войск в городе нет.

– А как же ополчение? – воскликнул Кротков. – В него же подписались все дворяне, мещане Суконной слободы, что они?

– Об этом ли мне сейчас надо думать? – Хозяйка всхлипнула. – Ведь разбойники сожгут город, надо хоть что-нибудь попрятать в землю. Помогите мне, Степан Егориевич!

– Как не помочь! – Кротков взял у хозяйки тарелки. – Куда идти?

Захоронку подпоручица решила сделать в дощатом сарае, где хранились телега, сани, хомуты, пустые бочки и лубяные короба. Кротков поставил тарелки рядом с кучей другого добра, которое хозяйка успела сюда натаскать, и смахнул прилепившуюся к щеке паутину. Хозяйка указала ему на лопату.

– Копайте, Степан Егориевич, яму, а я погляжу, не забыла ли чего в доме.

Земля в сарае была сухой и мягкой, и скоро он углубился в неё по колено. Бездельная жизнь разнежила Кроткова, он вспотел и остановился передохнуть. «А ведь сейчас, – осенило его, – вся Казань роет в своих домах захоронки, здесь живёт много людей достаточных, им есть что прятать. А если Пугачёв разорит город и тем паче его спалит, то сколько кладов останется без хозяев? Десятки, а может, сотни. Будет чем разжиться удачливым людям, и Пугачёв всему причина: от него клады плодятся везде, где он только ни побывает».

Когда в сарай вернулась хозяйка, он уже углубился в землю по пояс. Кротков заглянул в принесённый ею короб, там были два чугунных шандала, ножи, ложки, большая бронзовая солонка и другая посудная мелочь.

– Что-то Порфирий Игнатьевич куда-то запропал, – сказала Мидонова. – Он горяч, как бы не увязался за полковником Толстым. На улице только и говорят о его смерти. За графом пошли самые горячие дворяне и попусту погибли.

Кротков, не отвечая, продолжал копать. Яма углублялась и ширилась, он ушёл в нее почти по плечи и навалил вокруг большую кучу земли.

– Подавайте своё добро, – произнёс он, положив лопату на край ямы.

«Какая незадача, – подумал Степан, принимая из рук хозяйки медный чайник. – Хороню клад вместо того, чтобы его обрести. Но это, может быть, тоже знак: прежде чем найти клад, надо его закопать».

Поверх добра, сложенного в яму, Кротков постелил рогожу и засыпал её землей.

– Надо бы прикрыть чем-то свежую землю, – сказала Мидонова. – Сразу видно, что здесь только что копали.

Кротков взял в углу сарая охапку старой соломы и растряс её над захоронкой. Этого ему показалось мало, он подволок сани и поставил их над кладом хозяйки. Степан оглядел свою работу и насторожился: где-то вдалеке послышался глухой удар, потом другой, третий…

– Что это? – забеспокоилась Мидонова. – Гремит, как Волга в ледоход.

– Это не Волга, – ответил Кротков, догадавшись, что происходит. – Это бьют пушки. Стало быть, Пугачёв пошёл на приступ Казани.

– Ахти! – вскричала Мидонова и стала метаться по сараю. – Что теперь будет!

Кротков, забыв о хозяйке, выскочил на улицу. Мимо него с ружьями наперевес бежали солдаты, из соседнего двора выехала коляска, за ней две телеги, на которых горой были увязаны пожитки. Кучера стоя погоняли коней, и обоз, набирая скорость, помчался в сторону Волги. Пушечные выстрелы слышались всё чаще и сильнее, и, перекрывая их, раздался тысячеголосый вопль людей, кинувшихся истреблять друг друга. Это Пугачёв, пославший утром три именных указа: губернатору Бранту с требованием сдаться, русскому населению, и татарам Новой и Старой слобод с отеческим увещанием не чинить ему сопротивления, не дождался ответов и двинул свои толпы на приступ.

Грохот пушек и приближающийся шум сражения заставили Кроткова поторопиться. Он забежал в свою комнату, открыл походный сундук и, вынув оттуда кошелёк с золотом, привязал его к поясу. «Вот и пришёл мой час, – возбуждённо подумал он. – Мужицкий анпиратор рядом, теперь мне надо его не упустить!» Внезапно сквозь окно до него просочились дикие вопли и бешеный топот конницы. «Башкирцы! – догадался Степан. – Как бы мне не попасть под их пики и сабли». Он выбежал из дома, высунулся в ворота и едва успел уклониться от дротика, брошенного промчавшимся мимо всадником. Кротков, петляя как заяц, пробежал по двору, примерился к забору, одним махом взлетел на него и оказался в узком проулке. Поднявшись с земли, он без оглядки помчался в сторону крепости.

Проулок упирался в стену амбара. Цепляясь за выступы венцов, Степан забрался на крышу, дополз до конька, выглянул и тотчас отпрянул, потому что рядом с его головой ударила в доску пуля. Немного выждав, он высунулся снова и увидел, что перед въездом в крепость гарцует, размахивая пиками и саблями, небольшая толпа башкир, ворота распахнуты настежь, и в них, возле пушки, суетятся солдаты. Ударил выстрел, несколько башкир упали с коней, остальные, завизжав, ускакали прочь. Путь к спасению был открыт, и Кротков, скатившись с амбара, побежал к крепости, перепрыгивая через убитых на дороге людей.

Солдаты, откатив назад пушку, облепили створы ворот и пытались их закрыть, но те никак не поддавались их усилиям, потому что уже много лет всегда стояли нараспашку, осели и заржавели в петлях.

– Навались, ребята, навались! – кричал красным от натуги солдатам их прапорщик.

Из крепости на коне на них наехал генерал Потёмкин. Он был бледен и устрашающе сердит.

– Если в сей момент ворота не будут закрыты, – заорал он на прапорщика, – ты поплатишься головой!

Худой и жилистый прапорщик, подстёгнутый генеральским криком, прыгнул к воротам, упёрся, и они, будто ждали этого, подались. Раздались скрежет, скрип, и ворота, сначала одна створа, затем другая, были закрыты.

В крепость сбежались все, кто должен был в это время биться с пугачёвцами: четыре батальона солдат, дворяне-ополченцы и все офицеры, а их было в Казани немало. Успели прибежать сюда и самые резвые обыватели. Губернатора Бранта, который лежал уже при смерти, принесли в крепость на руках. По состоянию своего здоровья он был уже не командир, оставался Потёмкин, но и тот не спешил объявить себя комендантом. Сами собой командиры батальонов взяли каждый по одной стороне крепости и расставили своих солдат по стенам, нашли канониров, приставили их к пушкам, возле которых сложили порох и ядра для отражения приступа.

Ворвавшиеся в город башкиры были передовой разведкой, и они донесли Пугачёву, что в городе царит безначалие, и ободрённый этой вестью самозванец принялся спешно готовиться войти в Казань.

Вбежав в крепость, Кротков остановился, чтобы перевести дух, и огляделся. Вокруг было сутолочно и шумно, люди искали своих знакомых и родных, чтобы с ними соединиться и затем обрести какой-нибудь кров. Требуя лекаря, вопили несколько раненых, которых принесли с улиц и бросили прямо на землю. Крепостные коровы, которых не выгнали сегодня в поле на пастьбу, бродили между людей и возмущённо мычали.

Мимо Кроткова прошли несколько солдат с ружьями, и он поспешил за ними следом к крепостной башне, поднялся по лестнице с яруса на ярус на самый верх. Степан знал, зачем он это делает: ему нужно было видеть Пугачёва и его войско. На стене тесно стояли солдаты и обеспокоенно глядели в сторону Арского поля, где загрохотали, плескаясь чёрным дымом, пушки, и пугачёвцы, двигая перед собою возы с сеном и орудия, тремя громадными оравами пошли на штурм города.

Кротков пристально, до рези в глазах, вглядывался, чтобы увидеть «мужицкого анпиратора», но в клубах порохового дыма, застлавших окраину города, разглядеть его было невозможно. «Наверное, он держится позади своих толп, – подумал Кротков. – И правильно делает. Для меня будет беда, если он раньше времени сгинет».

– Беда, братцы! – раздался чей-то крик. – Гляньте, кажись, ополченцов погнали дубинами!

– А вот и губернаторский загородный дом зажгли!

Кротков посмотрел в сторону пожара и увидел, что защитники предместья, недоросли-дворяне, бегут, прячась по кустам и заборам, а за ними гонятся мужики и гвоздят их дубинами.

Сопротивление суконщиков, которые обороняли свою слободу, тоже было недолгим. Башкиры с горы осыпали их стрелами и, убедившись, что пушку ремесленников разорвало выстрелом, с дикими воплями ринулись в улицы, убивая всех встречных, не щадя ни стариков, ни детей. В дома полетели горящие головни, и скоро вся Суконная слобода была объята пламенем.

Сам Пугачёв с Шарной горы начал обстреливать город из десятка пушек ядрами и картечью. Толпы мятежников заполонили город, начался грабеж домов и купеческих лавок, сразу загорелось несколько зданий, пугачёвцы без пощады резали до смерти всех, кто им попадался одетым в немецкое платье.

– А вот и сам Пугач! – вскрикнул самый востроглазый из солдат, указывая рукой на всадника в малиновом кафтане и жёлтых штанах, который сидел на белом коне в окружении своих приспешников.

Кротков поглядел в сторону «анпиратора» и ничего толком не узрел: перед Пугачёвым выкатили пушку, она выстрелила, и всё вокруг заволокло чёрным дымом. Степан увидел офицера, который приблизил к глазам зрительную трубку, и кинулся к нему:

– Господин поручик, дозвольте глянуть на злодея.

– Хочешь на анпиратора Петра Фёдоровича посмотреть? – усмехнувшись, сказал офицер, протягивая ему зрительную трубку. – Вполне каторжная морда!

Дым от пушки рассеялся, и Кротков ухватил усиленным трубкой взглядом сначала пугачевские сапоги, потом жёлтые штаны и малиновое сукно кафтана, затем лицо и вздрогнул от изумления: как одна копейка на другую, Пугачёв был похож на приснившегося Степану мужика, который вытолкнул из гроба покойного государя Петра Фёдоровича. Пугачёв смотрел мимо Кроткова, но вот он отёр пятернёй бороду и, взглянув Степану в глаза, подмигнул, как приятелю, по-свойски и с каким-то понятным только им двоим тайным значением.

«Он знает, что я здесь! – вздрогнул Кротков. – Но мне-то нужен совсем не он, а его золото!»

Степан опять навёл на Пугачёва зрительную трубку, но тот про него забыл. Размахивая руками, стал указывать своим приспешникам, куда стрелять из пушек и катить возы с навитой на них соломой, чтобы поджечь стены крепости. Отдав трубку, Кротков подошёл к башне и встал возле неё, отрешённо наблюдая за всем, что происходит вокруг.

Солдаты на стенах заряжали ружья, канониры в башнях забивали заряды в пушки, офицеры требовательно оглядывали солдат и ободряли их словами. Все ждали штурма, но случилось неожиданное: Пугачёв внезапно передумал идти на крепость, его канониры подцепили пушки к упряжи и, настёгивая коней, бросились следом за своим «анпиратором», за ними толпой повалила мужицкая пехота, по пути поджигая дома.

Солдаты на стенах не знали, радоваться такому повороту событий или огорчаться, однако Пугачёв ушёл, а служивые люди всегда довольны передышкой. Они отложили в сторону ружья и стали шарить в своих карманах, ища в них кто сухарные крошки, кто табак, чтобы набить трубку и побаловаться колючим и духмяным дымком.

Кротков вспомнил, что сегодня не ел, и у него засосало под ложечкой. Он поторопился сойти со стены и поискать, где бы ему покормиться, но попал не на раздачу хлебов, а на крестный ход, который после молебна о спасении христиан от богомерзкого злодея проводил архиепископ Вениамин. В шедшей за священнослужителем толпе Кротков увидел Мидонову и поспешил к ней. Понемногу он вывел её в сторону и сказал:

– Я так поспешно убежал, что не взял с собой даже корки хлеба.

Мидонова заслонила от посторонних глаз корзину, которую держала в руке, и достала из неё кусок рыбного пирога.

– Не покидайте меня, Степан Егориевич, – жалко пролепетала подпоручица. – У многих здесь такие разбойничьи лица, что я боюсь.

Они отошли в угол крепости к Спасскому монастырю и сели на бревно. Кротков дожевал пирог, потянул воздух ноздрями и насторожился. В дыру, пробитую пушечным ядром в стене, из города несло дымной гарью. Казань горела, и Степану впервые, с того часа, как он кинулся в погоню за кладом, стало по-настоящему страшно. «Может, анпиратор и подмигнул мне, чтобы надсмехнуться, – с ужасом подумал Кротков. – Он уже знал, что спалит Казань и я сгорю заживо!»

О пожаре, который забушевал в Казани, скоро узнали все, кто находился в крепости. Она стала наполняться едким сизым дымом, из-за стен в крепость пчелиными роями полетели искры, которые осыпались на крыши домов и церковных зданий, люди стали вопить и метаться по крепости, ища спасения, но его не было. Уже казалось, что всем им уготована погибель, поэтому командиры батальонов, сами по себе, велели своим солдатам образумливать толпу и поливать крыши водой. Некоторых отъявленных смутьянов солдаты успокоили кулаками, а остальной народ попритих от бессилия и согласия с тем, что смерти не избежать, и стал слёзно молиться и ждать чуда.

Глядя на хныкающую Мидонову, Кротков ощутил гнетущее душу беспокойство и понял, что если останется сидеть рядом с ней, то расплачется и затоскует. Усилием воли он поднялся на ноги и побежал к башне. В крепости было смрадно и душно, и, взобравшись на стену, он сразу почувствовал, что его обдуло горячим ветром. Уже наступил поздний вечер, но в Казани было светло как днем – горели не десятки, а многие сотни домов. Со стены город казался огненным морем, где крепость оставалась единственным ещё не сметённым волнами пламени островом, над которым вздрагивало, готовое пролиться кипятком, красное небо.

Жителей Казани терзало лихо, а Пугачёв пировал. К нему башкиры, подкалывая пиками, согнали обывателей и поставили их перед «анпиратором» на карачки.

– Что, детушки, признаете меня своим государем? – сказал Пугачёв, красуясь перед людьми на приплясывающем белом коне, одетый в красный, цвета свежей крови, кафтан. – Я ить ваш анпиратор Пётр Фёдорович!

– Признаем! Признаем, батюшка! – вскричали, обливаясь слезами, казанцы. – Царствуй над нами, как похочешь своей милостью!

Пугачёв объявил всем прощение и велел выкатить пятнадцать громадных бочек вина. Вокруг каждой из них тотчас же образовались многолюдные шайки из победителей и побеждённых.

Пили все: кто с радости, кто с горя; Пугачёв разъезжал от одной бочки к другой и тешился любованием и обожанием своей персоны пьяным народом.

Шум гульбы едва достигал крепости. Там близко к утру стало легче дышать. Буря затихла, люди почувствовали, что беда их миновала, и смогли предаться беспамятным, с тревожными видениями, снам. Кротков всю ночь провёл в полудрёме, перед рассветом заснул, но скоро пробудился от солдатских криков. Он протёр глаза и увидел, что к крепости спешат всадники. В них он сразу узнал гусар, которых подполковник Михельсон, опрокинув в жаркой схватке пугачёвские толпы, послал с вестью о победе к губернатору Бранту.

Солдаты навалились на ворота изнутри и распахнули их настежь. Люди кинулись к гусарам, сняли своих избавителей с коней и начали с радостными криками их качать. Кротков тоже стал возбуждённо вопить вместе со всеми, но скоро опамятовался и задумался: «А ведь анпиратор неслыханно обогатился в Казани и сейчас с золотой казной бежит к Волге. Как бы мне от него не отстать».

Кто-то потянул его за рукав. Кротков оглянулся – это была Мидонова.

– Степан Егориевич, надо спешить!

– Спешить и мне надо, – сказал он. – Но мне с вами не по пути.

– Сейчас всем по пути! – жарко задышала Кроткову в ухо подпоручица. – Михельсон отобрал у злодея всё, что тот награбил в Казани, владельцев зовут узнавать свои вещи.

От огорчения Кроткова чуть не перекосило: пошла прахом его мечта завладеть кладом, ведь Пугачёв потерял всё, что имел. Оглушённый упавшим на него несчастьем, он двинулся за Мидоновой, которая его подталкивала и поторапливала.

– Берите, Степан Егориевич, всё, что попадёт в руки.

– Там моего ничего нет.

– Вы что, угорели на пожаре? А где ваши енотовая шуба и шапка? Где мой дом и всё, что в нём было? У меня даже карт не осталось, чтобы наворожить вам удачу!

– Была у меня удача, – мрачно сказал Кротков. – Да вся вышла.

Они заторопились и первыми вбежали на площадь, где под охраной солдат стояли три десятка телег с наваленным на них имуществом ограбленных пугачёвцами казанских жителей. Востроглазая Мидонова сразу углядела, к чему нужно кинуться в первую очередь, и устремилась к жарко вспыхивающей золотыми бликами посуде, где выхватила из кучи большой кувшин.

– Хватайте, Степан Егориевич, в обе руки, что подороже!

Кротков знал в золоте толк и, приглядываясь к блюдам, чашам, братинам, кувшинам, тазам, определил, что все они, хоть и не дешёвы, но отнюдь не золотые, а медные, в лучшем случае позолоченные и посеребренные. Владеть грудой меди не входило в его намерения, и он спросил:

– Укажите на то, что вам по нраву.

Мидонова, которую уже теснили от воза набежавшие отовсюду погорельцы, указала на лохань и братину. Степан их быстро схватил и, держа над головой, вынес сквозь насевшую на пугачёвскую добычу толпу.

С других возов люди растаскивали одежду, и порой за одну шубу хватались двое или трое и тянули её всяк на себя. Кротков оставил Мидонову сторожить добычу, а сам обошёл вокруг всех возов и убедился: золотыми деньгами здесь и не попахивало. «Или анпиратор успел унести свою золотую казну, – подумал он, – или её присвоили Михельсон и его солдаты».

Пока он бродил, Мидонова исхитрилась обменять кувшин на куний мех и теперь им любовалась, разложив на своих плечах.

– Что же вы пришли пустым? – сказала она. – Быть возле беспризорного богатства и не попользоваться им – это, я вам скажу, грешно.

– Меня затолкали праведники, – усмехнулся Кротков. – Вон их сколько сюда набежало! Идёмте на погорелище, пока и там то, что, может быть, сохранилось ещё, не растащили казанские бессребреники.

Улица, где находился дом подпоручицы, выгорела подчистую. На ней остались стоять лишь кирпичные печи и масляно поблескивающие сажей остатки срубов. На дороге лежал толстый слой золы и пепла, а по сторонам торчали обгорелые колья заборов. Мидонова заплакала, ещё издали увидев, что её дом сгорел, но слёзы не помешали ей усмотреть на родном пепелище мужика, который расшвыривал головёшки как раз на том месте, где стоял сарай над зарытым день назад кладом.

– Грабят! – завопила подпоручица и кинулась изо всех сил спасать своё имущество. Мужик, застигнутый врасплох бабьим криком, обернулся, и Кротков узнал в нём Сысоя.

– Ты где, стервец, потерялся? – грозно вопросил он. – Я тебя возвысил подле себя из кучеров в гайдуки, а ты меня бросил и прокачался на печи возле своей бабы всю зиму и весну!

Беглый раб упал перед своим господином в золу на колени.

– Не по своей охоте я тебя, барин, оставил! – запричитал Сысой. – В твоей усадьбе с осени господином злодей Фирска Тюгаев, он всех мужиков под себя подмял, живёт себе барином в твоих хоромах.

– А что бурмистр Корней? Куда он глядит?

– Дядька Корней на ночь с Фирски сапоги разувает, а твоя горничная девка ему пятки почёсывает, чтобы он слаще заснул. Меня, как я приехал, злодей велел своим товарищам по разбоям посадить на цепь, как пса, в холодный амбар, где я просидел всю зиму, пока моя женка не выплакала меня у Фирски, но я всю весну провалялся в горячке и только что ожил.

– Ты что, в Казань пешим явился? – удивился Кротков. – Где кони? Где коляска? Мне что, в деревню на своих ногах идти?

– Неделю тому ушёл я от Фирски убегом, – сказал Сысой. – Выпросил у Парамона Ильича лошадь и телегу, чтобы за тобой ехать.

– И где же ты их потерял? – рассердился Кротков.

– Прослышал, что Пугачёв в Казани бушует, испугался, что отберут его ребята лошадь, – преданно глядя на барина, ответил Сысой. – И оставил её и телегу на той стороне Волги, а сам пришёл к тебе пешим.

– Стало быть, ты решил меня на мужицкой телеге везти? – помрачнел Кротков.

– А на чём же ещё? – простодушно развел руками Сысой. – Не пожаловал меня Парамон Ильич своей каретой.

Появление Сысоя было весьма кстати, и в Кроткове недолго вызревала решимость пуститься следом за «мужицким анпиратором», чтобы не проворонить своё счастье. Он посмотрел на Мидонову, которая бродила вокруг сгоревшего сарая и выглядывала, цел ли клад.

– Сколько я задолжал, сударыня, за этот месяц?

– Вы что, от меня съезжаете, Степан Егориевич? – прослезилась погорелица. – С кем же я останусь? Сначала Порфирий Игнатьевич куда-то запропал, а теперь вот и вы меня покидаете.

Чтобы не отягчать себя долгим прощанием, Кротков, вопреки своему обыкновению во всём искать выгоду, торопливо сунул в руку хозяйки плату за целый месяц и, не оглядываясь, поспешил прочь.

Волга была пуста: Пугачёв навел на жителей прибрежных селений своими бесчинствами в Казани такую жуть, что они сидели по домам и не помышляли пускаться в путь даже по самой крайней нужде. Завозни и лодки стояли причаленными к берегу, перевозчики сидели в кабаках или харчевнях. Возле воды под дощатым навесом, где были свалены вёсла, на охапке соломы дремал старик, сторож переправы. Услышав шаги, он поднял голову, протёр глаза и выжидающе уставился на Кроткова. Поняв, что перед ним барин, старик поднялся на ноги и поклонился.

– Как, дед, нам на ту сторону перейти? – спросил Степан, щурясь от сияющей солнечными пятнами речной воды. – Или переправщики разбежались?

– Куда им бежать? Они живут с перевоза. Подожди, барин, чуток, я своих молодцов турну, они тебя живо на тот берег доставят. Но платить будет надо не за двоих, а за всю лодку.

– И сколько? – Кротков поморщился от непредвиденного расхода.

– Мы берём по гривеннику с души, стало быть, за лодку рубль.

– Ступай, тормоши перевозчиков, – сказал Кротков и подошёл к кромке воды, где сел на выкинутую волной корягу, вдыхая запах свежей сырости от большой воды, который, казалось, насквозь пропитал пологий берег со следами волн, оставившими на песке следы и узоры из сора и грязной пены во время недавней бури. С другого берега в глаза Степана светило клонившееся к краю земли ослепительно блиставшее солнце, которое понудило его зажмуриться и опустить голову. «Вон как ярится, – лениво подумал он. – Может, и правду говорят, что оно всё насквозь из расплавленного золота».

За его спиной кашлянул Сысой.

– Как там? – спросил Кротков.

– Машут руками, нас кличут.

В лодке за вёслами сидели четверо гребцов и кормщик. Сысой поддержал барина, затем сам влез в лодку.

– Что, Пугачёва вчера перевезли на ту сторону? – спросил Кротков, усаживаясь на скамью.

– Чёрт бы его перевозил! – сердито сказал кормщик. – Он в другом месте Волгу перелез с большой пакостью: село Сундырь сжёг.

– Чем же его мужики там озлили?

– Им велели из свияжской канцелярии свои лодки порубить, они так и сделали. За это своими избами поплатились.

Гребцы ударили в весла, и лодка резво пошла поперёк стремительно несущейся воды. Кротков пересекал Волгу впервые, и возле берега был спокоен, но когда лодка удалилась саженей на двести, у него под ложечкой начало ощутимо посасывать от беспокойства, и он заозирался по сторонам. Степан вдруг вспомнил, что не умеет плавать, и побледнел, увидев, как Волга, спокойная у берега, на стрежне стала раскачивать и вскидывать лодку на размашистых волнах, и в ней, неведомо откуда, вдруг прибыло вершка на два воды. Кротков, сглотнув першивший в горле комок, только хотел сказать кормщику про воду, как сидевший впереди него парень закричал:

– Дядька Иван, оборотись! Мы, кажись, вовремя унесли со своего берега ноги! Не Пугачёв ли там объявился?

Кротков посмотрел за корму и увидел на берегу больше сотни всадников.

– На мужиков вроде не похожи, – сказал кормщик. – Наверное, казаки.

– Нет, это гусары! – радостно выкрикнул Кротков. – Они идут вдогон за Пугачёвым.

«Надо будет к ним пристать, – подумал он. – И вместе идти за анпиратором. Гусары знают, где он есть, и от него не отстанут».

Скоро лодка достигла правого берега. Кротков отдал кормщику деньги за перевоз и взглянул на Сысоя.

– Ну, и где лошадь с телегой?

– Недалеко. Вон в тех избах.

Это был большой рыбацкий стан со множеством развешанных на кольях сетей и лодками возле воды. Сысой зашел в избу и скоро вернулся с мужиком. Они скрылись в большом сарае, немного там пробыли, и Сысой вывел за уздцы лошадь, запряжённую в телегу. Кротков посмотрел на неё и поморщился.

– Как же я на берёзовых ребрах поеду! – сказал он. – Ты бы хоть соломы наложил.

– Вот въедем, барин, на берег, и будет тебе соломенная перина! Здесь только одна рыбья чешуя да тина. А солому на первом же поле возьмём.

Кротков устроился на телеге, и они по долгому взвозу поднялись на береговую гору, где находилась большая деревня, на краю которой стоял господский дом. Степан велел повернуть к нему, и они въехали на большой двор, где их встретил старик, сказавший, что он здешний бурмистр, а барин уехал от пугачёвщины жить в Москву.

– Нет ли у тебя места, где бы заночевать? – спросил Кротков.

– Как нет, – ответил бурмистр. – Хоромы пустуют, ночуйте, только для тебя, барин, разносолов у меня нет.

Кротков проголодался, кроме того, он не забыл про гусар, которые, переправившись через Волгу, скоро будут здесь, а их командир был нужен Степану для его задумки.

– Вели кому-нибудь, старый, изловить парочку молодых хохлаток и попотчуй меня курятиной.

Просьба гостя обещала бурмистру не меньше двугривенного, и он оживился, подозвал проходившего мимо парня и пустил его в шумную погоню за курами. Скоро в углу двора полетели пух и перо, задымила летняя, сложенная из кирпичей под открытым небом печка, и повар водрузил на неё котёл с водой.

К Степану подошла девка и поставила на скамейку большую чашку с малиной.

– Угощайтесь, барин, – сказала она, краснея от своей смелости. – Не подать ли чего ещё?

Кротков с ней ласково заговорил, но когда он взял её за руку, Сысой так и замер с большой охапкой соломы в руках, которую принёс, чтобы положить в телегу. Ему были памятны валдайские шалости своего господина, когда того обобрали бесстыжие ямские девки, и он встревожился, как бы с барином не случилось такой же беды, но Кроткова, который и впрямь почувствовал, как у него начались головокружение и сердцебиение, спасли гусары. Их конная толпа с топотом ворвалась во двор, а к Кроткову подъехал офицер.

– Секунд-майор граф Меллин, – отрекомендовался он.

– Синбирский дворянин Кротков. Если вам, граф, нужен здешний хозяин, то он в бегах, как, впрочем, и ваш покорный слуга. Я только что выбрался из Казани и следую в свою деревню.

Запах варившейся курятины привлёк внимание проголодавшегося майора, и Кротков не замедлил пригласить его разделить с ним ужин.

– Не откажусь, – сказал Меллин. – Отдам распоряжения, и буду к вашим услугам.

Он повернул коня к бурмистру, который стоял на коленях под присмотром двух гусар.

– Распорядись, старик, забить для моих удальцов бычка или нетель. Да вели истопить баню, а то я в Казани продымился насквозь.

– Нет у меня власти тратить барское добро, – ответил бурмистр. – Господин с меня спросит, а чем я отвечу?

– Ответишь моей распиской, – важно заявил граф. – Она потянет наравне с золотом. Обменяешь её в казначействе на деньги. Или ты не веришь моему слову?

– Верь или не верь, да твоя власть теперь, – сказал бурмистр. – Скажи, барин, своим ребятам, чтобы огня не жгли, а то, не ровен час, спалят двор.

– Хватит болтать, старик! – рассердился Меллин. – Казань сгорела, а ты об этих гнилушках печёшься. Ступай и делай, что тебе велено.

Граф сошёл с коня, кинул поводья денщику и сел на скамейку рядом с Кротковым, который искоса на него взглянул:

– О Пугачёве что слышно?

– Бежит сломя голову и всё вокруг крушит. Вон что с Казанью сотворил! Скоро вернутся мои гусары, коих я послал в разведку, и донесут, куда он направился. Мне велено идти за ним следом, а будет удача, то и схватить злодея.

К ним подошёл повар и доложил, что ужин готов.

– Что у тебя ещё, окромя кур? – спросил Меллин.

– Есть ветчина с хреном, копчёный сом.

– Подавай! – велел граф. – И водку неси, самую очищенную!

Посовещавшись, они решили в дом не идти и ужинать во дворе. Сысой и денщик графа принесли стол, два стула и скатерть. Скоро поспела водка и закуска. Граф ел по-солдатски: много и жадно. После третьей чарки он расслабил пояс, достал трубку, раскурил её и сказал:

– Признаться, я удивлён, что вы так спешите в свою усадьбу. Это опасно: разбойники здесь встречаются на каждом шагу.

Ответ у Кроткова был уже готов, и он поведал майору о злодее Фирске, который воцарился в его доме и тиранствует по всей округе.

– Уходя из Казани, – пояснил Степан, – я крепко надеялся пристать к воинской команде, которая пойдёт за Пугачёвым. И мне повезло: я встретил вас.

– Я не против, если вы пойдёте со мной, – согласился Меллин. – Только будет ли вам со мной по пути? Пугачёв идёт куда ему вздумается, и в Казани его никто не ждал, а он взял и нагрянул, как снег на голову.

– Казань разорена, но и многие помещики потеряли свои имения, – сказал Кротков. – Пугачёв неслыханно обогатился грабежами и, отягощённый добычей, он, наверное, не так уж скор на ногу, как прежде.

– Мне уже доводилось видеть обозы, брошенные злодеем во время бегства. Никаких сокровищ в них не было, двадцать – тридцать телег с тряпьём и мехами да бочки с медной казной, а на неё мои гусары не падки.

– Но того не может быть, граф, чтобы у Пугачёва не было золота, – дрогнувшим голосом произнёс Кротков. – Он его, верно, держит при себе.

– На это и надеются мои гусары, – кивнул Меллин. – Поэтому мне не приходится их подгонять. Каждому обещана награда за поимку злодея.

Ночь была тёплой, и Кротков её провел в телеге на соломе. В утренних сумерках к нему подошёл Меллин и потряс за плечо:

– Мы выступаем, Пугачёв бежит к Цивильску, если вам с нами по пути, то поторопитесь.

Цивильск был далеко в стороне от его усадьбы, но Пугачёв никогда не ходил прямо. «Кружит, перед тем как сделать захоронку клада!» – догадался Кротков, спохватился и стал поторапливать Сысоя, чтобы тот поскорее запряг лошадь. Вокруг них царила суматоха воинского сбора, гусары седлали коней, наиболее бойкие обшарили кухню, погреба и чулан, и тащили из них всё, что можно было съесть. Бурмистр, глядя на такой разор, сначала хотел встать на пути расхитителей, но гусары его оттолкнули, и он от них отступился. Однако граф Меллин не забыл своего обещания, подъехал к бурмистру и бросил к его ногам бумажный лист.

– Не хнычь, старик! Вот тебе расписка на пять рублей, отдашь её своему барину. А гусарам кланяйся, что они у тебя ничего не сожгли и не перепортили девок.

По знаку майора унтер-офицеры начали строить гусар в ряды, горнист вынул заблестевшую на солнце сигнальную трубу и протрубил поход. Когда команда тронулась в путь, Сысой завязывал на упряжи последний ремешок, и Кротков успел пристроиться к гусарскому обозу.

Пугачёв из Цивильска, где он разграбил провинциальную казну и обогатился на пятьдесят бочек медных денег, половину которых раздал народу, направился к Курмышу, где совершил то же самое: грабёж казны, убийства офицеров и раздачу части казны людям.

Появление Пугачёва в чувашских и мордовских землях было подобно свежему ветру, мгновенно раздувшему подземный огонь всегда тлевшей ненависти рабов к своим господам до истребляющего пожара крестьянской войны. Где бы ни ступал Пугачёв, он мгновенно обрастал мужицкими толпами, которые после его ухода разбивались на многочисленные ватаги, продолжавшие вершить суд и расправу над всем дворянским родом. Поэтому команде майора Меллина то и дело приходилось вступать в схватки с мужицкими шайками, а затем ловить разбойников и на месте их вешать и расстреливать. Эти стычки и казни задерживали гусар от сближения с самозванцем, и к Курмышу они подошли через день после его ухода из города.

От Курмыша до усадьбы Кроткова было всего вёрст двадцать, и он напомнил графу о его обещании погостить в его имении. У них на пути была деревня Парамона Ильича, и версты за две до неё разведчики донесли Меллину, что она захвачена большой шайкой злодеев.

Майор разделил свою команду на два отряда, и гусары, незаметно подобравшись к деревне по оврагу, атаковали её с околиц, так что разбойникам пришлось худо: многие из них насмерть были порубаны и растоптаны конями, а уцелевшие огородами бежали в лес.

Кротков знал, что в усадьбе Парамона Ильича для него Пугачёв ничего не оставил, и въехал в неё вместе с гусарским обозом. Возле дома стоял Меллин и, задрав голову, смотрел на громадный осокорь, что рос возле крыльца. Стоявшие рядом с графом унтер-офицеры, сняв, как и он, шапки, глядели туда же. Заметив Кроткова, майор жестом руки велел ему поторопиться.

– Это не твой дядюшка? – спросил Меллин, указывая на дерево.

Кротков обомлел. На толстой ветке, раздетый до исподнего белья, в петле висел Парамон Ильич. Он, видимо, не давался в руки злодеям, и его лицо было сильно разбито.

– Это он, – слабым голосом произнёс Кротков и бессильно опустился на ступеньку крыльца. Он никак не мог поверить, что такая беда могла случиться с осторожным Парамоном Ильичом, всегда знавшим, как избежать опасности.

– Снимите его, – распорядился граф.

Унтер-офицеры на конях подъехали к ветке, обрезали верёвку и опустили тело на землю.

– Ещё не остыл, – сказал унтер-офицер. – Едва успели повесить до нашего прихода.

– Где же дворовые люди? – спросил Кротков. – Надо бы его отсюда унести.

Майор велел унтер-офицерам взять гусар и обшарить усадьбу. Нашли только ветхую старуху, которая была от старости слепа, глуха и едва взмыкивала, но Кротков не убоялся приступить к ней с допросом.

– Отвечай, старая, где дворовые люди?

Старуха пошамкала беззубым ртом и взвизгнула:

– Нюрка!

Под крыльцом зашуршало, и скоро оттуда выползла рябая и худенькая девчонка, которую Кротков тут же схватил за руку.

– Где люди? Кто моего дядюшку казнил?

– Мы здесь остались одни, – пропищала девчонка.

– Его дворовые люди убили? – поразился Кротков.

– Ну да! – подтвердила Нюрка. – Мы жалели барина и ревмя ревели, но Федотка, кучер, схватил его и повесил. А потом все закричали, что царь мимо деревни идёт, и кинулись бежать. А меня бабка за подол удержала, ей страшно оставаться одной.

– Как! Здесь только что побывал Пугачёв? – воскликнул Меллин. – Вот так удача! Где разведчики?.. Гусары, на конь!

– Он, граф, наверняка ушёл в моё поместье, – торопливо сказал Кротков. – Я покажу дорогу.

– Сверчков! – велел Меллин унтеру. – Дай ему коня!

На выезде из деревни они встретили трёх гусар, ходивших в разведку, и те подтвердили, что злодей не далее как час назад ушёл по дороге на Кротковку.

– Недавно здесь был: конские шевяки на дороге не успели остыть, ваше высокоблагородие!

До Кротковки было всего несколько вёрст, и когда стала видна колокольня, майор Меллин велел команде остановиться и спешиться.

– Следуйте за мной, – сказал он Кроткову и, достав из сумы зрительную трубку, полез в гору. Обычно хладнокровный немец явно взволновался, и Степана обожгло подозрением: граф потому так рьяно гонится за Пугачёвым, что тоже мечтает покуситься на его клад. И он взглянул в спину соперника с такой яростью, будто хотел прожечь его взглядом насквозь.

Долгоногий граф опередил Степана, и когда тот, запыхавшись, встал с ним рядом, майор, приставив трубку к глазу, оглядывал окрестности. Кроткову стеклянное око было не нужно, он и своими глазами отчётливо видел деревню и всё, что в ней происходит. Обычно пустая, она была заполнена вооружёнными людьми. У ворот усадьбы стояли телеги и пушка, возле которой пылал костёр.

– Он явно решил встать здесь на ночлег, – пробормотал Меллин и затем воскликнул: – А вот и он сам!

К дому, окружённый толпой приспешников, подъехал Пугачёв, ловко сошёл с коня, поднялся на крыльцо, пооглядывался и завернул в ретирадное место. Подтягивая на ходу штаны, появился оттуда и, повелительно взмахнув рукой, что-то приказал своему окружению. Казаки охраны сняли с телеги чёрный сундук, несколько больших кулей и занесли в дом. «Вот он, мой клад! – едва сдерживая крик, подумал Кротков. – Анпиратор решил зарыть его у меня в погребе!» Он покосился на майора, но того уже рядом с ним не было. Размахивая руками, граф торопился по склону горы к своей команде, отдавая на бегу приказы: гусарам садиться на коней, обозу стоять на месте.

Гусары, сдерживая коней, стали спускаться с горы, на ходу перестраиваясь для лихой кавалерийской атаки, а в это время из усадьбы донёсся пронзительный визг: разбойники выволокли из хлева громадную свинью и повалили её на спину, чтобы зарезать. Кротков не возмутился утратой хавроньи, которая была гордостью его покойного батюшки Егория Ильича, потому что всегда приносила по пятнадцать поросят приплода, он во всё глаза глядел на свой дом, чтобы не пропустить бегства «анпиратора». «Только бы он успел запрятать клад, – с тревогой думал Степан. – А то налетят гусары и мигом растребушат и сундук, и кули».

На этот раз граф Меллин не отсиживался за спинами, а впереди своих гусар влетел на околицу деревни и стал махать саблей, беспощадно рубя не успевших взять в руки свои дубины мужиков. Навстречу большой толпе, что вывалилась из проулка, гусары ударили из пистолетов, и эти выстрелы докатились до усадьбы, оповестив Пугачёва о беде. На ходу засовывая руки в рукава красного кафтана, он прыгнул на коня и устремился к воротам. За ним стали убегать его приспешники, а по двору с леденящим душу визгом бегала недорезанная свинья, волоча торчащий в её боку огромный нож.

Кротков, сбежав с горы, прыгнул в телегу и толкнул Сысоя кулаком в бок.

– Трогай! – вскричал он. – Да шибко не гони, не хватало ещё перед домом свернуть себе шею.

– Не первый раз здесь еду, – сказал Сысой. – Уж и не надеялся, что вернусь, да ты, барин, везучий.

Деревня встретила их мёртвой тишиной. На улице и вдоль заборов лежали убитые люди, ни одного гусара среди них не было, только мужики, в большинстве своём молодые парни, ещё недавно свято верившие в обещанную им мужицким царём волю и погибшие, не успев даже к ней прикоснуться.

Одна створа была сорвана с ворот усадьбы и валялась на земле, перегораживая дорогу. Кротков слез с телеги и торопливо пошёл к крыльцу, обойдя стороной лужу крови, в которой лежала свинья. С крыльца он оглядел двор и не увидел никого живого. Гусары, не заглянув в дом, устремились в погоню за Пугачёвым. Это было ему на руку, его ждал клад, и увидеться с ним Кротков надеялся без свидетелей.

Пройдя через сени к залу, он остановился, опасаясь, что за дверью кто-нибудь затаился и ожидает его с ножом в руке, прислушался, но ничего, кроме своего горячего и прерывистого дыхания, не услышал. Тогда Степан осторожно шагнул в зал и увидел, что всё в нём осталось по-прежнему, только возле окна лежали друг на друга сваленные кули. Он на цыпочках прошёл к своей комнате и толкнул дверь, которая резко скрипнула, и это заставило его шарахнуться в сторону и прижаться к простенку. Вокруг стояла тишина, и было слышно лишь позуживание большой мухи, которая закружилась вокруг его головы. Степан заглянул в комнату и зажмурился от ослепляющего блеска, который ударил ему в глаза. На стуле лежал тяжёлый перстень с алмазом величиной с небольшой боб. Он примерил его на средний палец, и перстень оказался впору.

Пугачёв успел наследить в комнате: на кровати лежали грязные исподние штаны и рубаха, с подушки свесились шерстяные носки, от которых разило пёсьей вонью, на сундуке лежала соболья шапка. Но Степана привлекла не она, а замок, на который был заперт заветный чёрный сундук. Он торопливо вышел из комнаты, и в дверях зала его встретил Сысой.

– Что за напасть такая, – сказал гайдук. – Где Пугачёв ни пройдёт, все люди куда-то деваются. Остался один Корней.

– Быстро найди мне топор! – крикнул Кротков. – А людишки мне не нужны, разбежались – значит, туда им и дорога!

– На что тебе, барин, топор?

– Неси, болван, скорее! – взвизгнул и затопал ногами Кротков.

Сысой своего господина в таком гневе ещё не видел и кинулся на кухню за топором.

– Стой на крыльце и никого в дом не пускай! – приказал Кротков и, войдя в зал, запер дверь на крюк.

Несколькими ударами он сшиб с сундука замок, распахнул крышку и, не в силах устоять на враз ослабевших ногах, опустился на пол. Сундук был битком набит золотыми монетами, полуимпериалами, империалами, пятирублёвками и десятирублёвками, золотыми цепями, пряжками, чарками, блюдами и чашами. От золотого блеска у Степана закружилась голова и пересохло в горле. Он достал початый штоф очищенной, промочил себе глотку и освежил память. Его взгляд упал на стоявший в углу сундука берестяной туес. Степан открыл его и прослезился от радости: он был до краев наполнен драгоценными каменьями, алмазами, рубинами и яхонтами.

– Если это не счастье, то его нет и вовсе! – прошептал, задыхаясь от нахлынувших на него чувств, Степан. – Анпиратор дурак, с таким сундуком можно иметь всё, чего только не возжелаешь, даже в Турции. Далась ему мужицкая воля, жил бы в своё удовольствие и горя не ведал.

Вспомнив о кулях, валявшихся в зале, Кротков кинулся к ним. Во всех были соболя, и только один оказался твёрдым на ощупь. Он торопливо его развязал и вынул туго увязанный верёвкой бумажный свёрток, в котором оказались ассигнации. Степан ещё не привык доверять бумажным деньгам, эта находка его не так обрадовала, как золото, но и не огорчила. «Пуд ассигнаций тоже для меня не помеха», – решил он, возвращаясь к сундуку.

От жадного созерцания золота у него опять закружилась голова, но громкий стук в дверь отрезвил. Он вскочил на ноги и, мягко ступая, вышел в зал. Стук повторился с новой силой. «Беда! – мелькнуло в голове Степана. – А если это Пугачёв вернулся за своим сундуком?..» Он подкрался к двери и прислушался. Кто-то за ней часто посапывал. Дверь снова затряслась от ударов, уже, кажется, ногами. Кротков онемел от страха и стал беспомощно оглядываться, ища себе путь к спасению.

– Барин! – раздался голос Сысоя. – Ты живой?

– Чего тебе надо? – обрел силу говорить Кротков. – Что ломишься?

– Тут такое диво, барин, что ума не приложу, как сказать.

– Говори просто, как своей бабе! – озлился Кротков. – Говори и проваливай!

– Барин! Корней на гумне нашёл в хлебе больше десятка возов…

– Эка невидаль! – возмутился Кротков. – А ты меня с постели, болван, поднял ради такой глупой вести?

– Возы-то не пустые! – радостно завопил Сысой. – На них дубовые бочки, и Корней говорит, что те бочки полны денег!

Кротков похолодел.

«Чёртов анпиратор! – ругнулся он. – Так-таки пожаловал меня медью. Что мне теперь с ней делать?»

– Беги к Корнею, укройте возы снопами, и никому ни слова, даже своей бабе, если не хочешь потерять башку!

Сысой затопал сапогами, убегая из дома, а Кротков ладонью вытер со лба холодный пот и побрёл в свою комнату. На золото он взглянул без первоначального восторга, известие Сысоя подтолкнуло его к мысли, что обрести клад – не только великая радость, но и большая обуза: золото надо пересчитать, во что-то сложить, куда-то спрятать и сторожить его день и ночь, подвергая жизнь ежеминутной опасности. На клад всегда найдётся тьма-тьмущая охотников им завладеть. Внезапно ему в голову пришла страшная мысль, что «анпиратор» может вернуться за своим золотом. И что он со Степаном сотворит, если найдёт его возле своего сундука? Не легче ему будет, если за тем же явятся граф Меллин со своими гусарами.

Кротков заметался по дому, но не нашёл ни одной щели, куда можно было спрятать золото. В комнате отца ему на глаза попались кожаные, с пряжками на каблуках, огромные ботфорты, в которых Егорий Ильич ходил под водительством фельдмаршала Миниха в поход на турок. Степану они приглянулись своей вместительностью. Он их подхватил и, прибежав в свою комнату, стал сыпать в них пригоршнями золотые монеты. Когда ботфорты были наполнены, Степан их подтащил к стене за дверью, поставил стоймя и накрыл исподними штанами Пугачёва.

Часть золота была устроена, но из сундука его убыло всего на треть, и Кротков стал нагружать монетами медную посуду: кувшины, братину, чаши, однако скоро спохватился, и его взгляд упал на померанцевое дерево, которое росло в широкой кадке. Мелькнула мысль спрятать в неё остатки золота, но сразу же и погасла: не было времени убирать с пола землю, а она его выдаст. И тут же Степан нашёл место для захоронки – печь. Он подошёл к ней, открыл дверцу и заглянул в зев – там было пусто. В печь ушли и бумажные деньги, и золотые, и туес с дорогими каменьями. Меха он рассовал под кровати в своей и отцовской комнатах.

Весьма довольный содеянным. Кротков сел на свою кровать, намереваясь на ней раскинуться, и тут его взгляд наткнулся на чёрный сундук, стоявший посреди комнаты неопровержимой уликой. «Куда его девать!» – всполошился он и взялся за топор, однако сразу понял, что железный сундук этим оружием не сокрушить, и, схватившись за ручку, через зал выволок его в коридор, дотащил до кухни и через заднюю дверь вытолкал наружу в лопухи и конопляные заросли, где закидал наломанными с клёна ветками. Свидетелем его суеты была только сорока, которая поглядывала на Степана с крыши дровяного сарая и вскоре, помахивая тряпичными крыльями, полетела докладывать обо всём, что увидела, своим болтливым подружкам.

Теперь клад был, как ему казалось, надёжно устроен, но оставались навязанные Кроткову «анпиратором» медные деньги, и, вытерев запыленные ладони листом лопуха, он направился на гумно, где стояли возы с казёнными бочками. Корней и Сысой закладывали снопами последнюю телегу и, как Кротков ни приглядывался, остальные возы не увидел. Всё было надежно укрыто от чужих и завистливых глаз.

– Раскрытых бочек не было? – спросил он, подойдя к возу.

– Все нераспечатанные, – сказал Сысой. – Но тяжёлые и для одного неподъемны.

– Ну-ка, колотни одну чем-нибудь по днищу, – велел Кротков. – Может, там не деньги, а песок.

Сысой, поднатужась, вынул из передка телеги шкворень и несколькими размашистыми ударами железного стержня разломал верх бочки.

– Что нашли? – спросил Кротков.

– Вестимо, пятаки, – ответил Сысой и подал барину красноватый кругляш, блеснувший подобно золотому.

– Вот что, мужики, – сказал Кротков, нянча на ладони пятак. – Отсыпьте себе по сотне штук, подальше спрячьте и помалкивайте.

Корней и Сысой, поглядывая друг на друга, задумались. «Ужели я мало им даю? – обеспокоился Кротков. – Или они от счастья языка лишились?»

– Мне, господин, денег не надо, – заявил Корней. – Не ровен час, проведает о них моя старуха, замучает расспросами, а о них надо помалкивать.

– А ты, Сысой, как? Берёшь?

– Я бы взял, да боюсь, вдруг они мне впрок не пойдут. Неведомо мне, как люди живут с деньгами. Ты, барин, бери их себе, у тебя они надёжнее сберегутся. А я за твоей спиной как жил, так и стану жить, и не к чему мне искать от добра лиха.

Кротков с удивлением воззрился на своих крепостных. Не ожидал он от них бессребреничества, но они не моргнув отказались от дармового богатства.

– Может, я мало даю? – спросил он, решив, что перед большими деньгами они уступят. – Берите себе каждый по бочке или по две.

– Не неволь, господин, – отказался Корней. – Мне и денег-то всего надо две копейки, чтобы глаза закрыть.

А Сысой, молча, взял два снопа и положил их на вскрытую бочку.

– Надо спешить, скоро стемнеет, да, гляжу, мои идут из деревни, видно, отсиживались от пугачёвских ребят у родни.

– Тогда поторапливайтесь, – сказал Кротков. – И до конца своих дней забудьте, что видели эти деньги.

Он отошёл в сторону, и с бугорка ему стала видна вся деревня. Кое-где уже были видны люди, нашлись и попрятавшиеся на время воинского набега собаки, и временами слышался пёсий брех.

– Корней! – подозвал он бурмистра. – Возьми мужиков, и подберите мёртвых с улицы.

– Куда их девать? Ведь там десятка два.

– Дровяной сарай пуст? Сложите их там, друг подле друга, чтобы можно было опознать, когда явятся их родичи. Сысоя с собой не бери, пусть он у меня под рукой будет.

Кротков дошёл вместе с бурмистром до крыльца дома и там остался, а Корней начал скликать дворовых мужиков, и скоро от усадьбы к деревне направились три телеги, чтобы подобрать погибших. Степан смотрел им вслед с понятной всякому человеку жалостью к себе, которая возникает при виде чужой смерти, но скоро спохватился. Клад, рассованный им кое-как в доме, властно позвал его к себе, и он кинулся в сени, ругая себя, что оставил золото без надзора в комнатах, которые нельзя было запереть снаружи, а только изнутри.

В печи всё было цело, а в комнате он замер и схватился за сердце: один ботфорт лежал на боку и рядом с ним – рассыпанные монеты. «Он сам не мог свалиться, – лихорадочно сообразил Степан, подбирая с пола золото. – Но кто же здесь побывал? Или всё же сам? Сколько, однако, мороки с золотом! Год я за ним бегал, теперь всю жизнь буду его стеречь».

Кроткову было кого опасаться: к нему мог заявиться Пугачёв, Меллин, разбойник Фирска, какая-нибудь воинская команда или другие неведомые злодеи, коих во время бунта шаталось по Поволжью несчётное множество с целью поживиться тем, что попадёт им под руки. Они-то как раз и могли лишить Степана его богатства, сами того не ожидая, по воле случая.

Он понял, что ему нужно предпринять, и, выбежав в коридор, громко кликнул ключника, который ещё не показывался ему на глаза. Тот был цел, но прихрамывал и одну руку держал на перевязи.

– Где это, Митька, тебя так угораздило разбиться? – спросил Степан седобородого слугу.

– Эх, барин! Разбойники сразу кинулись на водку и наливки, я их к ним не пускал, вот и помяли меня кулачищами.

– Покажи мне чулан, где держишь оружие! – велел Кротков.

За кухней располагалось несколько комнат, возле одной из них ключник остановился, открыл дверь и подал барину горящий свечной огарок. Кротков осветил им помещение и огляделся, удивляясь тому, что здесь имелось. На крючьях вдоль стены висели два ружья, сработанные почти век назад, сумки для пулевых зарядов, пороховницы и даже колчан с десятком стрел. В одном углу находились пики и копья, в другом – боевые топоры разных размеров, изрядно порченные ржавчиной.

– Твой батюшка редко сюда захаживал, – сказал ключник.

Этим оружием можно было снарядить всю деревню, но Степан не имел на людей никакой надежды и взял, даже не для обороны, а чтобы чувствовать себя уверенным, саблю, которая привлекла его дорогими ножнами и золочёной рукоятью клинка. Кротков велел ключнику отнести её в его покои, а сам через чёрный выход направился в сторону огорода.

В дощатой будке он выбрал самую крепкую лопату и припрятал её в приметном месте, чтобы без хлопот найти в темноте. По натоптанной тропе Кротков сбежал с невысокого берега к озеру и, осмотрев лодки, выбрал ту, в которой было меньше воды, влез в нее и оттолкнулся веслом от берега. Островок, к которому он направился, Степан знал как свою ладонь, и ему пришла в голову спасительная мысль перепрятать на нём клад, потому что в доме оставлять его было опасно.

Хватаясь руками за ветки нависших над водой деревьев, он добрался до берега и стал оглядываться, высматривая, где ему будет удобнее вырыть яму, как вдруг послышались голоса и плач. Прячась за кустами, Степан пошёл на шум и скоро увидел детей, которые стояли вокруг дерева, к которому был привязан мальчик лет семи. Рядом с ним был его сверстник с плёткой в руке.

– Чем это вы тут занялись! – грозно вскричал Кротков и кинулся на ребятню, но успел ухватить за рубаху одного. Остальные попрыгали в воду и, плескаясь, поплыли к недалёкому берегу.

Кротков освободил мальчика от пут и спросил у того, которого держал за рубаху:

– За что вы ему порку устроили?

– Он разбойник, а мы гусары, а гусары разбойников казнят.

Степан растерялся: оказывается, пугачёвщина своей бесчеловечной жестокостью, которую выказывали друг к другу дворяне и мужики, отравила души не только взрослых, но и детей. Они, видя творимые взрослыми бесчинства, заразились ими и пытались повторить в своих играх.

– Ты чей? – спросил он.

– Сысоев. – «Гусар» заревел в два ручья. – Не выдавай меня, барин, тятьке, а то он меня пороть станет!

«Разбойника» Кротков взял за руку и повёл к своей лодке, где, сев на корму, сказал:

– Гребите к берегу!

Ребята взялись за вёсла, а Степан, глядя на остров, подумал, что ему повезло встретить мальчишек, для которых это место было своим, и они могли очень скоро наткнуться на его захоронку, если бы он там её устроил, но, на его счастье, удача его не покинула. Теперь ему требовалось снова решать, куда устроить сокровища.

Над этим, запёршись в своей комнате, он думал целый вечер, но всё, что приходило ему на ум, Степан после недолгих размышлений отвергал. Опасность его кладу была всюду: и в доме, и во дворе, и на острове, и в лесу, – везде, когда он будет копаться в земле, за ним кто-нибудь мог подглядеть, дождаться, пока он уйдёт, затем взять сокровище и жить в своё удовольствие всю жизнь, похохатывая над растяпой.

Гоняясь за кладом, Кротков никогда не сомневался, что его обретёт. Но сейчас, достигнув желанной цели, он стал подумывать, что судьба, наградив счастливца, может от него отвернуться и без промедления обрушить на его голову внезапную беду. Кроткову стали приходить на ум страшные рассказы о тех, кто, найдя клад, вдруг обезноживал или лишался глаз, речи, а то и сходил с ума. Не случится ли такое и с ним? Может, к нему беда нагрянет с другой стороны и покинувшая его удача кружит над головой лютого злодея, и тот сейчас спешит к кротковскому дому с кистенем в руке?

«До сей поры моей удачей был Пугачёв, – думал Кротков. – Ужели он навсегда оставил меня под своим присмотром, ведь он ещё жив?» В этот же миг его осенила догадка: на крыльце, перед тем как зайти в дом, Пугачёв побывал в ретирадном месте. Это и есть знак, где надо спрятать клад!

Кротков подхватился с кровати и, убедившись, что дворня спит, взял пустые кули и вернулся в свою комнату. Пересчитывать все деньги не было времени, и он решил оставить себе на первое время половину ботфорта с золотыми, а остальные монеты стал ссыпать в куль. Нагрузил в него деньги из другого ботфорта, из чаш, братины, другой посуды, попробовал куль на вес и с трудом оторвал его от пола. Пришлось треть денег отсыпать во второй куль, туда же он опустил и туес с драгоценными каменьями. В третий куль поместилось золото из печи. Над ассигнациями Кротков задумался – они могли промокнуть. Он сбегал на кухню, взял там жбан с крышкой и сложил в него бумажные деньги.

В ретирадном месте было темно, но Кротков, не гнушаясь вонью и скользкой мокротой, нащупал дыру и столкнул в неё куль, который, чавкнув, исчез в темноте. За ним Кротков отправил остальные кули, взял в зале с божницы лампаду и, просунув её в дыру, убедился, что его клад, наконец, обрёл надёжное место.

«А ведь не только мужицкий анпиратор, но и Савка-бог указал мне сие место, – засыпая, подумал Кротков. – Кудесник заморочил мне голову. Я выпил золотой, а после нашёл его в сапоге, и он припахивал ретирадным местом».

Едва забрезжила ранняя заря, как Степан проснулся и кинулся считать деньги. Это занятие отняло у него много времени, два раза он сбивался со счёта, пока не сообразил на каждую сотню посчитанных империалов один откладывать, для памяти, в сторону. Дело пошло быстрее, и настроение у него стало почти как у жениха на свадьбе: сравнительно небольшая кучка золотых монет содержала в себе более тридцати тысяч рублей.

Сняв со стола полотняную скатёрку, он порвал её на несколько платков, в которые завязал деньги и рассовал их по разным местам. Про большую часть клада, спрятанного в нескромном месте, Кротков старался не думать, но его всё же тянуло выйти и хотя бы постоять рядом с захоронкой. Вскоре к опасливым соображениям рассудка присоединились позывы тела, и он вышел на крыльцо, где его ждал старый Корней, попытавшийся согнуть спину в поклоне.

– Погоди! – бросил ему Степан и закрылся в ретирадном месте, где, справляя малую нужду, зорко высмотрел, что кули с богатством утонули полностью в жиже, и остался доволен. – Что, Корней, захворал? – спросил он. – Говори, как ты тут без меня хозяйничал?

– Износился я, барин. Вечор покидал снопы, а с утра прострел в поясницу ударил. А хозяйствовал на твоём имении не я, а злодей Фирска Тюгаев, с него и спрос учиняй. А меня, господин, отпусти на покой, исхворался я, износился, и то сказать, служил твоему деду Илье Алферычу приказчиком десять годков, твоему батюшке Егорию Ильичу четверть века служил бурмистром, тебе вот хотел послужить, да не смогу, прости, барин, раба своего.

– Отпустил бы я тебя, Корней, да на твоё место поставить некого, – сказал Кротков. – Насоветуй, кому быть моим бурмистром, и отойдёшь на покой.

– Есть дельный мужик, да ты и сам его знаешь, – промолвил Корней, отвечая на поклон приблизившегося к крыльцу Сысоя.

– Не моего ли гайдука ты мне сватаешь? – усмехнулся Кротков.

– А чем он плох, чтобы не стать бурмистром? Крестьянскую работу знает, и в сметливости ему господь не отказал: один в Петербург за твоей милостью ездил, да и сам ты его к себе приблизил, нарёк своим гайдуком.

– А ты что скажешь, Сысой? – спросил Кротков.

– Если нет для меня другой кары, то снесу и эту, – сказал Сысой, мрачно поглядывая на Корнея. – Но не совладать мне с нашими мужиками, они кого хошь заездят своим воровством, ленью и жалобами. Их в страхе и покорности удержать можно только битьём, но у меня к нему душа не лежит.

– Значит, мало тебя Фирска в холодном амбаре держал, раз ты такой жалостливый! – осерчал Кротков. – Но и я сплоховал, отпустил Фирску, а его надо было забить до смерти, и другим бы наука была. Не хочешь бурмистром стать – не неволю, но тогда и гайдуком тебе не быть. Ступай, снаряжай коляску, поеду, гляну на покойного Парамона Ильича.

– Фирска на твоей, барин, коляске за Пугачёвым убежал, – доложил Корней. – Бери, Сысой, мою телегу, она на ход легка и нетряска.

Сысой, разжалованный из гайдуков в кучера, ушёл запрягать лошадь, а Корней, помявшись, тихо промолвил:

– Надо бы те деньги, что в бочках, этой ночью упрятать понадёжнее. Не место им в скирдах.

Напоминание бурмистра было дельным, медная казна, навязанная Кроткову «мужицким анпиратором», не давала ему покоя, но что с ней делать, он так и не придумал. На казённые бочки мог накинуться любой, кто полез бы за снопами, и эта весть мигом облетела бы всю округу.

– Надо вернуть деньги казне, – сказал Кротков.

– Не делай этого, барин! – вскричал старый бурмистр. – И себя погубишь, и нас!

– Это почему же погублю? – растерялся Кротков.

– На эти деньги, как на голого комары, накинутся приказные крючки, начнут розыск, а, главное, не поверят, что ты, барин, не утаил большей части казны. Следователи из мужиков выбьют на тебя улики, и век тебе быть в подозрении у властей.

– Что ты за страсти такие говоришь, Корней! – испугался Степан. – Тогда что с этой медью делать?

– Я сейчас пойду к знахарке Ефросинье, пусть она мне спину скалкой намнёт и прокатает, глядишь, к вечеру и оздоровею. Возьму лопату и выкопаю яму, в неё скачу с телег бочки, зарою, а сверху поставим скирду снопов.

Прятать все бочки не входило в расчёты Кроткова, он имел себе на уме, что если кто будет наседать на него с возвратом клада, то отдать ему часть меди.

– Делай, как знаешь, – сказал он. – Но два воза с бочками не тронь.

Бурмистрова телега точно оказалась лёгкой на ходу и, миновав увал и лес, скоро Кротков был в дядюшкиной деревне. Следов вчерашнего боя в ней заметно не было: убитых и тяжелораненых подобрали и увезли, мужики отлёживались от побоев по своим избам, в громадной прокисшей луже у ворот усадьбы плескались утки и гуси, а возле крыльца помещичьего дома стояла коляска, и неподалёку от неё сидели на неошкуренных брёвнах солдаты.

На приехавшего Кроткова никто не посмотрел, и он поднялся на крыльцо, невольно покосился на точно такое же, как у него в доме, ретирадное место и прошёл в зал, где в струганом гробу, освещённый несколькими свечами и смиренно скрестив руки на груди, возлежал Парамон Ильич. Дьячок скороговоркой читал над ним заупокойную молитву, рядом стоял господин, в котором Степан опознал земского исправника Лыскова, близкого приятеля покойного Парамона Ильича, с коим он совершал много лет опустошительные набеги на застолья здешних помещиков. Исправник был трезв, молитвенно серьёзен и вслед дьячку осенял себя размашистым крестным знамением.

Заметив Кроткова, он к нему бочком подвинулся и тронул за рукав, приглашая за собой выйти из зала. На крыльце Лысков промокнул большим платком влажные глаза и скорбно промолвил:

– Вот и потеряли мы Парамона Ильича…

Кротков дядюшкиной смертью совсем не огорчился, она ему была даже на руку, потому что въедливый и подозрительный Парамон Ильич мог скорее всех проведать о кладе и призвать на голову племянника страшную беду, но Степан скорбно потупился и тяжко, со слезой, произнёс:

– Для меня смерть дядюшки – невосполнимая утрата, я почитал его наравне со своим родителем.

– Парамона Ильича не вернуть, – жёстко сказал исправник. – Но казнившего своего барина кучера Федьку солдаты изловили, и сейчас его вздёрнут на той же ветке, где обрёл свою смерть твой дядюшка. Флегонт Максимович!

К крыльцу подошёл пожилой прапорщик, чьё обветренное и грубое лицо уличало его в том, что он повидал на своем веку немало сражений и застолий.

– У тебя всё готово?

– Дело нехитрое: верёвка намылена, вор причащён.

– Тогда начинай! – велел исправник. – Но сначала сгони сюда всех дворовых людишек.

Прапорщик рыкнул на своих солдат, и те, подхватив ружья, кинулись сгонять дворню к месту казни. Лысков, прохаживаясь по крыльцу, усмотрел телегу и возлежавшего на ней Сысоя.

– Где же твоя коляска, Степан Егориевич?

– На ней сейчас раскатывает Фирска Тюгаев, тот самый беглый мужик, которого ты мне вернул прошлой осенью. Я, признаться, с ним сплоховал, надо было забить его палками до смерти, а я его пожалел.

– От нашей жалости и проистекают многие печали, – сурово вымолвил Лысков. – Стоило дворянству, обрадованному полученной им от государыни волей, ослабить на рабах своих крепостное ярмо, как они заимели лжецаря и кинулись на господ, чтобы извести всех под корень. О твоём Фирске дано знать всем воинским командам, и долго он не пробегает. Много развелось сейчас таких Фирсок! На днях один такой Фирска Иванов близ Уренского городка сманил на свою сторону солдат, а синбирского коменданта Рычкова повесил.

– Так что, Синбирск остался без защиты опять? – взволновался Кротков. – Не везёт его военным комендантам! Прошлой осенью погиб на виселице Чернышев, сейчас вот Рычков.

– Синбирск без присмотра не остался, – сказал исправник. – Его избрал своей столицей новый главнокомандующий генерал-аншеф Панин. А ты собираешься в Синбирск?

– Сейчас не знаю, да и на чём ехать? Не на мужицкой же телеге? Фирска, поди, мою коляску вдребезги истаскал.

– Как твоего кучера кличут? – спросил исправник, с хитрецой взглянув на Кроткова.

– Сысой!

– Сысойка! – крикнул Лысков. – А ну, бегом сюда!

Мужик, поднятый барским окриком, будто пинком, соскочил с воза и кинулся со всех ног к крыльцу:

– Возьми в сарае коляску, а телегу оставь там, – велел исправник и оборотился к Кроткову: – А ты, Степан Егориевич, напиши расписку, что вернёшь коляску или саму, или деньгами, на что будет желание наследников.

Пока Степан искал в доме письменные приборы и долго царапал, от непривычки к писанию, долговую роспись, солдаты согнали к крыльцу барского дома дворню и крестьян.

– Ведите злодея! – велел исправник.

Прапорщик отпер тяжёлый замок с двери амбара, двое солдат вошли внутрь и выволокли на свет молодого мужика, который щурился и скалил белые, как сахар, зубы.

– Отвечай, злодей! – громко вопросил исправник. – Не ты ли казнил своего кормильца-барина лютой смертью?

Толпа зашевелилась, послышались всхлипы, кто-то явственно произнёс:

– Повинись, Федотка, может, и простят!

Эти слова будто разбудили задремавшего на полпути к своей смерти Федота. Он тряхнул кудрявой головой:

– Как же, простят! Счастлив твой бог, исправник! Был бы ты вчера здесь, то повис бы рядом с нашим мирским кровососом!

Этот всплеск отчаянья, кажется, обессилил смертника, и когда солдаты потащили его к дереву, он не сопротивлялся, безропотно дал накинуть на себя петлю и умертвить. Крестьяне встретили его смерть плачем, в котором не было ропота, они не одобряли убийство и считали, что за чужую смерть человек обязан заплатить своей смертью.

Сысой казни не видел, он снарядил коляску, подъехал к крыльцу и, сняв шапку, встал перед Кротковым.

– Благодарствую за коляску, Платон Фомич, – сказал Кротков. – Но, кажется, мне пора, у меня в деревне гусары Меллина тоже поучили мужиков. Надо бы сегодня их схоронить.

– Я тоже долго здесь не задержусь. Флегонт Максимыч покормит солдат, и я поведу команду брать здешнего кудесника Савку, который и есть корень смуты во всей округе.

– Не Савка ли это, коего прозывают богом?

– Тот самый, – усмехнулся исправник. – Погляжу, как этот мужицкий бог станет увёртываться от солдатской пули!

Кротков уже знал, что поедет к кудеснику, и, пообещав Платону Фомичу, что завтра обязательно будет на похоронах дядюшки, покинул усадьбу. Спешил он по одной причине: забота о кладе заставляла Степана думать о тех людях, которые знали о постигшем его богатстве. Пугачёв был далеко, а Савка-бог обитал рядом, и ему ничего не стоило самому покуситься на клад или наслать за ним какого-нибудь злодея.

На краю корабельной рощи, возле тропы, ведущей через Чёрный лес к жилищу кудесника, Кротков оставил коляску и велел Сысою схорониться вместе с ней и лошадью в кустах, чтобы на него не набрели лихие люди. Тропа уверенно вывела его к избе кудесника, Степан постоял возле забора, определил, что Савка-бог шебуршится во дворе один, и пролез в дыру.

– С какой доброй вестью явился? – сказал, не глядя на гостя, кудесник.

– Почему ты решил, что я принёс добрую весть? – удивился Степан. – Разве тебе их часто приносят?

– Ты прав! – улыбнулся кудесник. – Обычно ко мне приходят всяк со своей бедой. Но ты ведь обрёл клад, или не так?

Признаваться в своём счастье Кроткову не хотелось, и он промолчал.

– Хвалю, – сказал кудесник. – Клад не любит болтунов. Но ты, барин, сегодня явился ко мне не таким, как в первый раз. Тогда ты был весел, а сейчас какой-то смурной, будто только что побывал рядом со смертью.

«А ведь ему все ведомо обо мне!» – похолодел Кротков, но решился спросить про главное, зачем к нему приехал:

– Скажи, Савка, удержу я свой клад или потеряю?

– Он будет твоим навсегда, если ты, охраняя его, не прольёшь людской крови, – сказал, зорко вглядываясь в Кроткова, кудесник.

– А если тот, кто занесёт руку над моим кладом, погибнет сам по себе?

– Все мы смертны, – произнёс Савка. – Если кто-нибудь, спеша к твоему кладу, по дороге свернёт себе шею, то твоей вины в этом нет.

Крепко задумался Кротков, донести ли кудеснику о том, что исправник уже на пути к его избе, и решил смолчать, убедив себя, что Савке-богу и без его слов ведома своя судьба. Он потянулся к поясу, отвязал кошель с золотом и подал его кудеснику.

– Бери, Савка! Ты верно указал, что мне счастье прибудет от анпиратора.

– На что мне золото? От медных денег я бы не отказался.

– К чему тебе медь? – удивился Кротков.

– Эх, барин! – усмехнулся Савка. – Это у тебя золотое счастье, а у мужика оно медное. Вот и я иной раз подам пятачок голодному, он и возрадуется. А дай я ему золотой, так он и с ума сойдёт.

– У меня с собой меди нет, – сказал Кротков. – Завтра я тебе привезу бочку пятаков или две.

– Жаль, – пробормотал Савка, – а то я поиздержался, нет и двух копеек, чтобы мёртвому очи прикрыть.

– Страшные слова ты говоришь, – помрачнел Кротков. – Будто последний день живёшь.

– Ступай, барин, – сказал Савка-бог, пристально взглянув на Кроткова. – Ко мне скоро гости наедут, и тебе быть с ними не с руки.

Кротков, не оглядываясь, шёл по тропе и тревожился, всё ли он ладно сделал, не упредив кудесника об опасности, но возвращаться и даже оглядываться он страшился: а что, если кудесник, оборотившись в филина, вцепится и оторвёт ему голову? Завидев высокие сосны корабельной рощи, Степан побежал изо всех сил и переполошил шумом трещавших под его ногами сучьев Сысоя.

– Гони! – заорал Кротков, заваливаясь в коляску.

Утром следующего дня он послал Сысоя и Корнея проведать кудесника и услышал от них, что изба Савки-бога сожжена, а сам он убит.

– Вы его похоронили?

– Всё сделали, как ты, барин, велел. И копейки на глаза положили, и крест над могилой поставили.

Кротков облегчённо вздохнул: исчез тот, кто знал о его кладе.